В новом доме родители и сестры разместились первое время довольно тесно в главной постройке, а мне и братьям был отведен двухэтажный флигель во дворе. Позднее, по мере того, как все мы становились самостоятельными, в доме производились надстройки и перестройки. Затем все старшие из нас разъехались, и, наконец, родители, оставшись в нем одни с двумя младшими сестрами, решили сдать его (это было уже около 1914 г.) и перебраться вновь в центр города. Поместился тогда в их доме Музей Почвоведения, в то время еще очень скромное учреждение.
В нашем флигеле я помещался только во время приездов из Старой Руссы, и более постоянно занимали его только мои братья. Георгий, оставив Пажеский корпус, был эти годы студентом Технологического Института, из которого, впрочем, ушел в 1899 г. с 3-го курса после студенческих беспорядков, которые не позволили ему сдать экзаменов и лишили веры в возможность кончить нормально курс. Пошел он тогда вольноопределяющимся в Преображенский полк, и блестяще сдав в 1900 г. экзамены при Павловском Училище, остался в полку офицером. Следующий брат, Леонтий, был в те годы в специальных классах Пажеского корпуса, и одновременно с Георгием был произведен в офицеры в лейб-гусары. И наконец, младший, Адам, еще через год был выпущен в Конную Гвардию.
У братьев я видел многих их товарищей, иных еще мальчиками, других юношами, особенно из класса Леонтия. У него часто собирались, как раньше у меня, человек по 10–15 товарищей, и в те годы (как, вероятно, и сейчас) такие сборища не обходились без хорошей выпивки. Как и из моих товарищей, по-видимому, мало кто из них остался сейчас в живых, особенно принимая во внимание, сколько из них погибло на войнах Японской и 1-й мировой. В те годы жизнь гвардейских офицеров, конечно, не была серьезной, и со многим, что я прочитал в записках графа А. Игнатьева нельзя не согласиться. Однако мне кажется, что в описании им военных периода до Японской войны есть и утрировки. Затем надо заметить, что урок этой войны не прошел даром и что после 1905 г. военная подготовка, одинаково во всех частях, значительно поднялась.
Не лишнее также отметить, что уже в эмиграции, живя во Франции, мне пришлось убедиться, что еще и после 1930 г. во французских войсках обучение солдат производилось исключительно унтер-офицерами, и офицеры своими подчиненными почти не занимались. Главным недостатком тогдашнего офицерства была пьянство и то, что в нем было порядочно лиц, военной службой совершенно не интересовавшихся. Но ведь пьянствовали тогда во всех слоях русского народа — от высших до низших, а если среди военных было много службой не интересующихся, то этому виной то, что в нее шло много людей, как, впрочем, часто в другие профессии, не по призванию, а потому что родители отдали их в военное учебное заведение, или потому, что лучшего ничего не подвернулось.
Когда братья были офицерами, мне приходилось бывать в собраниях их полков. Обычно бывали в них дни обедов с приглашенными, в одних более частые, в других более редкие, но везде угощение бывало на славу, и гостей старались не выпустить трезвыми. В Конном полку мне рассказывали, например, как за одним таким обедом напоили до бесчувствия Мольтке, немецкого начальника Главного штаба, через несколько лет столь печально отличившегося в 1-ю мировую воину. В Преображенском и Гусарском полках в дни их полковых праздников обычно засиживался долго после обеда и Николай II, проведший в них годы своей военной службы. Потом писали, что он много пил, но братья мне говорили, что ни разу при них он лишнего не выпивал; вероятно его тянули в эту обстановку и воспоминания о времени, когда он жил в ней вполне беззаботно, а возможно также и то, что когда он жил в ожидании всегда возможных покушений, он мог быть вполне уверен, что эта военная молодежь его не предаст.
Еще зимой 1898–1899 гг. я познакомился с семьей Охотниковых и стал бывать у них в доме. Следующей зимой эти посещения участились, в конце марта 1900 г. я сделал предложение старшей их дочери Екатерине, и в мае состоялась наша свадьба. Венчались мы в столь хорошо знакомой мне церкви Правоведения, и после обеда у моих родителей для родных и близких, уехали вечером в Рамушево. Как полагается, нас отговаривали венчаться в мае, чтобы всю жизнь не «маяться», но другая примета — проливной дождь во время венчания, была благоприятной, и, очевидно, пересилила дурное влияние мая: 47 лет прошли мы до сих пор вместе, и ни жена, ни я до сих пор не жалуемся на судьбу, которая нас свела вместе.
