Забыл сказать, что в этот первый год нашей общей жизни в Рамушеве, до того, что пошли дети, жена всегда ездила со мной в Руссу, когда у меня бывали какие-нибудь заседания. Первые годы у меня была там квартира на Соборной стороне, которую иные критиковали, ибо мимо нее носили на кладбище гробы, по местному обычаю открытые. Та к что часто, подойдя к окну, я видел в них застывшее лицо покойника. Позднее мы перебрались на Красный Берег, в дом Шемякина, откуда мне было ближе до Съезда. Служба оставляла у меня много свободного времени, и в те годы я посвятил его самообразованию, ибо мои сведения в области, особенно, естественных наук были весьма примитивны. После них занялся я вопросами искусства и, в частности, живописи, которая меня всегда интересовала. Более всего занимался я, однако, историей, быть может, по наследству от отца, читавшего всегда преимущественно книги исторического содержания. Книги стали мне дарить, начиная с 7–8 лет, позднее я стал их покупать. Понемногу их набралось у меня до 6000 томов. Редких и ценных изданий среди них, впрочем, не было, если не считать «Русских портретов» великого князя Николая Михайловича.
Меня всегда интересовало только содержание книги, а не то, кто и когда ее издал, и библиотека моя, кроме нескольких не книжных личных сувениров, единственное, о чем я жалею из материальной обстановки моей дореволюционной жизни. Поступила она позднее в Старорусскую городскую библиотеку, но у меня были сведения, что кто-то из местных обывателей отправился в Петербург с ее каталогом и кто-то из тамошних букинистов отметил книги, которые его интересуют. Все книги по этим отметкам сразу после этого исчезли из Рамушева. Исчезли и бывшие в Рамушеве картины: большая марина Айвазовского, акварель Репина, тройка польского художника Хельмонского, картины Сверчкова, Писемского и несколько других. Случайно их принесли позднее продавать в Петербурге в комиссионную контору, в которой работал тогда один из моих двоюродных братьев.
Оглядевшись в Рамушеве, решили мы переустроить сад. Когда-то в имении было немало плодовых деревьев, но еще не то в 60-х, не то в 70-х годах в очень суровую зиму они вымерзли, и после них осталась очень некрасивая неровная площадка, еще более обезображенная двумя аллеями хвойных подстриженных деревьев. Переустройство сада произвел талантливый садовник Старорусских минеральных вод Аболин, и он же рекомендовал нам садовника помещика Виллика, эстонца, как и он сам, который потом в течение 15 лет ведал у нас всем хозяйством имения. Переустройство сада придало имению более современный и менее запущенный вид, хотя посаженные Аболиным деревья и разрастались довольно медленно.
Жизнь наша в имении протекала тихо и спокойно. От времени до времени наезжали родные из Петербурга и знакомые из Руссы, большое сборище бывало в Катеринин день, в именины жены. На Рождество устраивали мы елки для школьников в трех школах, где жена и я числились «попечителями». Кинематографа тогда еще не было, и, кроме собственно елки, главным развлечением были картины «волшебного фонаря».
В начале 1902 г. состоялась свадьба моего брата Георгия, в то время уже офицера Преображенского полка. Женился он на Ольге Владимировне Скарятиной, дочери генерала Владимира Владимировича Скарятина. Дед моей невестки был убит на царской охоте неосторожным выстрелом другого охотника, Ферзена, но прошел слух, ни на чем не основанный, что фатальный выстрел был сделан в действительности Александром II. По этой ли причине, или иной, дети убитого пользовались покровительством царской семьи, и Владимир Владимирович продвинулся на разных адъютантских должностях (главным образом, при великом князе Владимире Александровиче) до чина генерал-лейтенанта. Человек он был добродушный, но когда я с ним познакомился, совершенно глухой, так что разговаривать с ним, в сущности, было невозможно. Благодаря глухоте он и погиб, будучи убит вскоре после Октябрьской революции, когда не остановился после сделанного ему оклика. Женат он был на красавице, дочери убитого в Севастопольскую кампанию полковника князя Лобанова-Ростовского, женатого на одной из дочерей фельдмаршала Паскевича. Во время женитьбы брата еще был жив единственный сын фельдмаршала, небольшой старичок, женатый на прелестной старушке, сестре бывшего министра Двора Воронцова-Дашкова. Когда-то этот Паскевич делал блестящую карьеру, был генерал-адъютантом еще в совсем молодых годах, но в начале 60-х годов голосовал в Петербургском дворянском собрании за упоминавшуюся мною выше резолюцию Платонова о конституции. За это ему был сделан высочайший выговор, после чего он сразу подал в отставку. Позднее Александр II при открытии памятника фельдмаршалу Паскевичу сделал попытку примириться с его сыном, но в неудачной форме и, получив иронический ответ того, сразу оборвал разговор.
