Паскевичи жили обычно в Гомеле, когда-то имении Понятовских, конфискованном после восстания 1831 г. и пожалованном отцу Паскевича. Судьба привела меня в Гомель только во время 1-й мировой войны. Княгини тогда там не было, и я усадьбы не видал, но по общим отзывам это была одна из наиболее роскошных усадеб всей России. В ней находился и известный памятник наполеоновскому маршалу Понятовскому работы Торвальдсена. Паскевичу принадлежала и Добружская писчебумажная фабрика, первая в России, где рабочий день с 11 часов был сокращен до восьми; тогда это считалось мерой чуть ли не революционной. Инициатором ее был тогдашний управляющий фабрикой, но Паскевичу надо поставить в заслугу, что он не побоялся возможного значительного уменьшения доходов с фабрики.
Паскевич был коллекционером предметов искусства, но, по-видимому, не всегда удачным, и в годы женитьбы брата говорили много про купленную им голову Христа, работы Бенвенуто Челлини, оказавшуюся, правда, довольно тонкой подделкой. Надо признать, впрочем, что подделки делались и делаются столь удачно, что на них попадались подчас крупнейшие знатоки. Достаточно вспомнить покупку парижским Лувром знаменитой тогда «тиары царя Сайтаферна»; покупку эту особенно рекомендовал известный знаток искусства Рейнак, попавшийся на подделку, произведенную двумя малокультурными уроженцами юга России. Во время последней войны немецкие коллекционеры, скупавшие за гроши произведения искусства в оккупированных странах, попались в Бельгии на картинах какого-то современного художника, удачно придававшего им старинный вид и выдававшего их за творения наиболее знаменитых мастеров фламандской школы.
Свадьба брата состоялась в церкви Преображенского полка, и была очень нарядной, хотя «посаженная» мать невесты, Императрица Мария Федоровна, в церкви и не была. Познакомился я тогда и с потомками фельдмаршала Паскевича от других его дочерей — Балашевой и Куракиной, двое из коих позднее были моими коллегами по Государственной Думе, в то время, как их отцы были членами Гос. Совета.
Брат после свадьбы еще два года прослужил в полку, и незадолго до Японской воины взял 11-месячный отпуск. С началом войны он вернулся в полк, и окончательно смог выйти в запас только в конце 1906 г. Таким образом, он оказался свидетелем так называемого бунта 1-го батальона этого полка, события по существу не крупного, но произведшего тогда значительное впечатление. В этом батальоне служил Николай II, когда был наследником, и у него сохранилось к нему особенно теплое отношение, поэтому ничтожное само по себе проявление недовольства солдат какими-то мелочами обыденной их жизни явилось показателем того, как далеко проникла «крамола». По-видимому, в «бунт» все превратилось вследствие полной растерянности начальства — полкового командира Гадона и начальника дивизии Озерова, обоих бывших преображенцев, спасовавших перед новым для них явлением. В других батальонах настроение, видимо, было не лучше, однако, там влияние офицеров оказалось бóльшим, и никаких беспорядков в них не было. Закончилось все судом и присуждением всего батальона вместе с офицерами к году пребывания в дисциплинарном батальоне в Медведе. Наказание это дальнейших последствий ни для кого не имело (если не считать, что Гадон и Озеров были отставлены от должности) и, например, один из осужденных ротных командиров, очень заурядный по уму князь Оболенский, выйдя из Медведя и перейдя на гражданскую службу, уже через три года был назначен губернатором, а позднее Петроградским градоначальником.
Военным я никогда не был, и судить о том, насколько правильно поддерживалась тогда в войсках дисциплина, я не берусь, но 1905–1906 годы явились ярким показателем того, что далеко не все было в них ладно. В частности, они показали, насколько необходима бóльшая близость офицера к солдату. И в Манчжурии, и в казармах — там, где офицеры заботились о своих подчиненных, жили более или менее общими с ними интересами, в общем, все шло хорошо. Там же, где они были отделены друг от друга перегородками, подчас даже не от офицера зависящими, или где офицер переоценивал значение своих погон, подготовлялась почва для будущих эксцессов. Японская война и беспорядки в войсках и во флоте во время революционного движения и после во многих отношениях принесли пользу, но значение близости начальника к подчиненному учтено достаточно не было.
