За время 4-й Думы до начала войны, кроме Н. Маклакова, назначенного министром внутренних дел и о котором я уже упоминал, других интересных назначений министров не было, если не считать, что уже знакомый Думе граф П. Н. Игнатьев с поста директора Департамента земледелия был повышен в министры народного просвещения. Человек умный и тактичный, он прекрасно понимал, что давно прошло то время, когда петербургские канцелярии могут править, не считаясь со страной и с местными её силами, а также и с её общественным мнением. Это создало его успех и в Департаменте земледелия и в Министерстве народного просвещения, в котором он без промедления провел давно необходимые новые программы преподавания в средних учебных заведениях. Позднее, когда он председательствовал в Эмигрантском Кр. Кресте, мне не раз приходилось горячо спорить с ним, ибо я часто находил его слишком снисходительным к некоторым непорядкам, но эти споры никогда не ослабляли моего глубокого уважения к нему, и я посейчас считаю покойного одним из самых крупных деятелей предреволюционного периода.
С Маклаковым, кроме думских заседаний, мне пришлось встретиться только раз, за обедом у моего сочлена по Думе И. И. Капниста. Был там тогда и кн. Н. Б. Щербатов, выборный член Гос. Совета, незадолго до того назначенный главноуправляющим Государственных Коннозаводств, и в 1915 г. сменивший Маклакова в Министерстве внутренних дел. Насколько разговор с Щербатовым и другими приглашенными был оживленным, настолько Маклаков был сдержан; у меня даже осталось впечатление, что он боялся даже в этом, в общем свободном обмене мнений, скомпрометировать себя какой-либо откровенной фразой.
Маклакова выбрал, как известно, лично Государь. Не помню, состоялось ли его назначение до замены Коковцова на постах председателя Совета Министров Горемыкиным и министра финансов Барком, но, несомненно, что Горемыкин против работы Маклакова не возражал, хотя и должен был бы понимать, что она мало кем в стране одобрялась.
Назначение самого Горемыкина вызвало общее изумление. В 70 с лишком лет бывают часто люди, способные занимать посты, требующие и умственного, и физического напряжения, но Горемыкин не принадлежал к их числу. Дряхл был он и телесно, а умственно его мышление отставало лет на 20. Весьма вероятно, что он принял председательствование в Совете Министров с самыми лучшими намерениями и был готов работать дружно с Думой, но сомневаюсь, чтобы он представлял себе, как этого достигнуть. Вскоре после своего назначения он пригласил меня к себе в дом председателя Совета Министров на Фонтанке именно, чтобы переговорить на эту тему. Когда я, однако, задал ему вопрос, как он глядит на некоторые спорные тогда во взаимоотношениях между Думой и правительством вопросы, то ответа не получил, причем я не думаю, чтобы он сознательно уклонялся от ответа, а что он просто не знал, что ответить. В заключение он спросил меня еще только, с кем бы из октябристов ему еще переговорить. По некоторым мелочам у меня создалось тогда впечатление, что главным осведомителем его о думских настроениях был П. Крупенский.
