– А тебе не жалко отца? – спросил я парня.
И услышал искренний ответ:
– Жалко… Больно до слез за его заблуждения и слепоту. Понимаешь, он хороший человек, по-житейски предельно честный и прекрасный семьянин, но… Жалость не то слово. Его надо было арестовать, может быть, для его же собственной пользы.
– А какую ты пользу видишь в аресте?
– Большую. Пусть немного посидит, подумает и поймёт, кто из нас прав. Потому что понять – это значит раскаяться в ошибках, заслужить право жить и работать с народом. Не понять, не раскаяться – остаться врагом. А врагов мы не смеем щадить, как сами они не щадят никого.
Да, на смену старому, отживающему шли новые молодые силы. И хотя отживающее продолжало оказывать бешеное сопротивление, хотя оно защищалось изо всех сил, побеждало новое, молодое. Побеждала и утверждала новую жизнь Советская власть.
Белополяки захватили Киев и Минск. Готовился к наступлению барон Врангель. Эти две силы были главной опорой международного империализма, затеявшего новый поход против Советской России. Антанта пыталась привлечь к участию в нем некоторые малые страны, но из этого ничего не вышло. Реальным союзником Пилсудского и Врангеля была империалистическая Япония, оккупационные войска которой бесчинствовали на Дальнем Востоке.
В эти дни Центральный Комитет РКП(б) призвал рабочих и трудовое крестьянство на беспощадную борьбу с новой вылазкой белогвардейщины и интервентов. В письме ко всем партийным организациям ЦК обязывал коммунистов идти на фронт. Оставляя фабрики и заводы, шахты и рудники, бросая на произвол судьбы и без того разрушенное деревенское хозяйство, десятки тысяч трудового люда прощались с жёнами и детьми и уходили на смертную битву с врагом.
Мог ли я, молодой парень, недавно принятый в ряды партии, не откликнуться на призыв Центрального Комитета?
И, ни с кем не посоветовавшись, не предупредив ни товарищей, ни родителей, я на одном из очередных городских комсомольских собраний тоже записался добровольцем в Красную Армию. Оставалось немногое: утром сходить в военкомат, получить направление и в тот же вечер с воинской частью – на фронт! Потом узнают и дома, но дело будет сделано.
«А что скажет Яков Фёдорович? – кольнула трезвая мысль, когда я возвращался с собрания домой. – Что подумают Балмочных и остальные товарищи? Не пойдёшь же в военкомат, не предупредив никого из них…»
И прежде чем отправляться за назначением, рано утром я поспешил в ЧК. Шёл и мысленно рисовал себе картину, как буду прощаться с друзьями-чекистами, принимать их напутствия и пожелания. Пришёл, и первый, кого увидел, был Яков Фёдорович Янкин.
На весёлое «здравствуйте!» он молча ответил коротким сердитым кивком головы и широко раскрыл двери в свою комнату:
– Заходи. Садись.
Сам тоже уселся за стол, поудобнее, как для долгой беседы, упёрся локтями в подлокотники деревянного кресла:
– Ты, собственно, где работаешь? – спросил меня.
– В ЧК, – ещё ничего не подозревая, простодушно ответил я. – До вчерашнего вечера работал в ЧК, а сегодня…
– И сегодня тоже продолжаешь в ЧК работать! – строго сказал Яков Фёдорович. – Или нет?
– Но ведь я записался… Вчера, на собрании. Добровольцем на фронт иду…
– Что ж, похвально. Остаётся выяснить только один вопрос: ты это решение своё согласовал с руководством? Спросил, отпускает оно тебя или не отпускает?
– Я хотел как лучше. Все ребята едут, почему же мне нельзя?
От недавнего подъёма, с каким шёл на работу, не осталось и следа. Только сейчас дошло до сознания, как нелепо, по-мальчишески опрометчиво я поступил, не посоветовавшись, даже не поговорив ни с кем.
– Ну так вот, – опять, но несколько мягче, заговорил Янкин, – навсегда заруби себе на носу: если работаешь в ЧК – подчиняйся чекистской дисциплине. Своевольничать никому не позволю, а начнёшь бузить, взгрею так, что запомнишь надолго.
Он поднялся из-за стола, прошёлся раз-другой от стены до стены:
– Ты – на Врангеля, я – на белополяков, остальные все по другим фронтам разъедутся. А в ЧК кто? Кто здешнюю контрреволюцию, сволочь бандитскую, спекулянтов и белогвардейских шпионов вместо нас за горло должен хватать? Не подумал, Митя, об этом, со мной не посоветовался. И дома, уверен, ни слова не сказал. Так нельзя поступать, понимаешь? Нельзя! Не имеешь ты права делать, как тебе хочется. Подрастёшь – сам поймёшь почему.
Весь запал мой как ветром сдуло. Начал мямлить о том, что список добровольцев отправлен в военкомат, – не явлюсь, мол, ребята сочтут трусом.
Яков Фёдорович и слушать не стал:
– Иди и работай! С военкомом я этот вопрос улажу. А перед ребятами оправдывайся как знаешь.
Пришлось остаться. Чуть не до слез было горько и стыдно. Но по собственному опыту знал: председатель ЧК шутить в таких случаях не любит.
Постепенно все сгладилось, улеглось, хотя в укомоле товарищи ещё долго подтрунивали над «новоиспечённым добровольцем». А потом развернулись такие события, что о своей оплошности и вспоминать не было когда.
