Не снимая кольца, начал укладывать вещи назад в сундук. А когда уложил и попробовал снять, ничего не получилось: золотой ободок словно впился в кожу, не слезает. «Ладно, решил, не присваиваю же я его и скрывать от товарищей не собираюсь. Вечером сниму и положу на место». И со спокойной душой пошёл на работу.
Невдомёк мне было, чего ради в тот день то один, то другой из товарищей заглядывал ко мне в комнату. Приоткроют дверь, посмотрят и, ни слова не сказав, уходят.
Незадолго до обеденного перерыва и Яков Фёдорович пришёл. Он казался чем-то озабоченным, хмурым и обратился ко мне не по имени, как всегда, а официально, сухо:
– Подготовьте, товарищ Смирнов, приказ о борьбе с мародёрством и хищениями. Есть факты, что отдельные сотрудники и красноармейцы, участвующие в операциях и обысках, присваивают чужое имущество и незаконно изымают скот у крестьян. Надо строго предупредить всех, что такие поступки будут расцениваться как тяжкое преступление, порочащее звание чекиста и бойца Красной Армии. Замеченные в подобных преступлениях лица будут наказываться вплоть до расстрела.
Сказал и, круто повернувшись, вышел. А я подумал: «Довели человека, на себя стал не похож. Правильно, нечего церемониться с мародёрами!»
И только взялся за ручку, чтобы писать приказ, как перед глазами опять сверкнул красненький огонёк колечка…
Словно кто кипятком обдал меня. «Вот, значит, почему этот приказ поручено составить мне! Выгонят теперь. Никто не поверит, что я и не собирался присваивать этот проклятый перстенёк!»
Вскочив из-за стола, будто кольцо жгло руку, я поспешил на квартиру. Намазал палец мылом, стащил, чуть ли не с кожей содрал золотой обручик и, как ядовитого паука, засунул в кулацкий сундук. Лежи, что б ты начисто сгнил вместе со всем этим барахлом! Потом опять заторопился в служебную комнату.
Но легче от этого не стало. Горечь и стыд не проходили.
Привычный текст обыкновенного приказа, какие приходилось составлять не раз, давался с трудом, фразы получались корявые и нескладные. Тем временем наступил обеденный перерыв, пора было отправляться обедать и мне. Пора, а встать из-за стола не могу: как пойду, посмею ли глянуть в глаза товарищам, которые, наверное, уже знают все и, конечно же, осуждают меня за недостойный чекиста поступок…
Дверь в комнату открылась, вошёл комендант:
– Ты чего сидишь? Все давно собрались.
Крутоват был характер у Захара Митина, ни в чем человек беспорядка не терпел. И все же я рискнул не идти, обойтись вместо обеда куском хлеба.
Но минут через десять Митин опять вернулся:
– Хочешь, чтобы я тебя силой отвёл? Могу…
Пришлось подчиниться, покорно следовать за ним.
Сел с края стола, пододвинул к себе тарелку с супом, взял ложку. Товарищи, как ни в чем не бывало, шутили, разговаривали со мной, а у меня кусок в горло не лез. Обед окончился, все разошлись, и в комнате остались только мы с Янкиным.
– А где же колечко? – без недавней строгости, а словно бы сочувствуя, спросил он.
– Положил на место…
– Когда?
– Сразу после того, как вы приходили. Отнёс и опять бросил в сундук.
– Та-ак… Может быть, ты объяснишь, зачем брал чужую вещь? Хотя бы кулацкую, но – чужую. Зачем?
Понимая, что виноват, я тихо произнёс:
– Примерить захотелось. На палец надел, хотел снять – не слезает. Вот и…
– Только примерить?
– Честное слово! Я же не прятал его, все видели. Неужели вы мне не верите?
– Верю…
И, как всегда помолчав, подумав, Яков Фёдорович неторопливо заговорил:
– Запомни, Митя: ты ещё молод, восемнадцати нет. Может быть, тебе предстоит долгие годы работать в ЧК. А работать в органах надо с чистыми руками. Наша работа тяжёлая, для слабохарактерных и малоустойчивых людей не подходит. Она таит в себе массу соблазнов. Разве не так?
– Конечно, так! Я знаю…
– Знаешь, а грошовое колечко взял. Может быть, не стоит и разговаривать о таком пустяке? Подумаешь – перстенёк! Нет, надо разговаривать. Не сказать тебе о том, к чему может привести такой перстенёк, я не имею права. Пойми, дело не в цене, а в самом факте: ты, не имея на то ни малейшего права, без спроса и разрешения взял чужую вещь. Могли ли твои товарищи не заметить этого и по-чекистски строго не осудить тебя? Нет, не могли. Мог ли я, твой старший товарищ и непосредственный начальник, который в первую очередь отвечает за тебя перед партией, оставить без внимания этот случай? Ни в коем разе! Потому что плохое в человеке всегда начинается с мелочи, с пустяка. Один раз нарушил законы партийной этики и морали, другой, а там и покатился в пропасть.
Он говорил ещё долго, и каждая высказанная им мысль глубоко западала мне в душу. Говорил о том, что чекистам многое дано, зато с них и много спрашивается. Что партия верит нам, защищает нас от нападок врагов и недоброжелателей. А на доверие и защиту мы должны отвечать партии и народу безукоризненно честным революционным трудом.
И после короткой паузы:
– Ты меня понял, Митя? Ты запомнишь мои слова?
