Ничего не скажешь, сигнал тревожный: под видом таких «частушечников» нередко орудовали самые махровые контрреволюционные агитаторы. Частушка, анекдотик, а там и провокационная сплетня, и пораженческий слушок пошёл-покатился от деревни к деревне, будоража крестьян. Не прими меры, не останови, и как пожар, как заразная эпидемия во все концы расползётся.
Яков Фёдорович, ознакомившись с заявлением, приказал мне:
— Разберись побыстрее и доложи, в чем там дело.
Разберись…
А как разобраться, если я и в селе этом ни разу не бывал.
Можно, конечно, поехать на место, поговорить с авторами заявления. Пока мы не знаем, кто его писал. Не попытка ли это оклеветать неугодного человека, руками чекистов свести с ним счёты? Бывало и так…
В тот раз я впервые самостоятельно разрабатывал предварительный план ведения следствия и поэтому, понятно, с волнением, даже робостью, понёс его на утверждение к председателю ЧК. Вопреки опасениям, Яков Фёдорович отнёсся к нему положительно:
— Что ж, посылай повестку. Явится «певец», посмотрим, как с ним быть.
И Петру Завьялову в тот же день была отправлена повестка с вызовом в ЧК.
Ожидали мы, судя по тексту заявления, по меньшей мере взрослого парня-пройдоху, внешний портрет которого я даже успел себе мысленно нарисовать: этакий изворотливый тип с бегающими глазками, с обтекаемо-скользкими словечками и фразами. А явились два человека: симпатичный, лет сорока мужчина с русой бородой и подросток-мальчишка с румянцем во всю щеку, с весёлой лукавинкой в озорных глазах.
— Вызывали? — спросил старший, протягивая повестку. — Пётр Завьялов. По какому, извините, вопросу?
— Прошу присаживаться, — чуть растерявшись, пригласил я. — Этот товарищ… с вами?
— Тоже Пётр Завьялов. Сын. Так которого же из нас, разрешите узнать?
Чувствуя, что краснею, я не сразу сумел найти подходящие слова для ответа. Вот ведь какие ситуации иной раз подстраивает жизнь: кто же из них двоих частушечник? Кого односельчане решили гнать в шею из родной деревни? Неужели этого добродушного русобородого дядьку с умными и приветливыми глазами? Вряд ли он будет распевать подобные частушки.
Для начала пришлось попросить его рассказать о себе.
Завьялов охотно рассказал о том, что родился в семье крестьянина-середняка, служил до революции в царской армии и воевал на империалистической, кормил в окопах вшей «за бога, царя и отечество». Домой вернулся после ранения, а дома беда превеликая: жена умерла, оставив троих детишек, и правит хозяйством подросток — старшая дочь…
— Так что вы, товарищ, спросить хотели? — поинтересовался Завьялов-старший.
А я и не знал, обижать его своим вопросом или нет. Язык не поворачивался спросить: скажите, мол, давно ли вы занимаетесь сочинительством антисоветских частушек? И вместо отца обратился к сыну:
— Ты любишь петь?
— Ещё как! — расплылся в улыбке мальчишка.
— И какие же песни тебе нравятся?
— Разные. Про буржуев, про… — и умолк, испуганно покосившись на отца.
«Вот, значит, кто из них антисоветчик-частушечник, — подумал я, — вот кого требуют авторы заявления в три шеи гнать из их села…» Я знал, что в таком возрасте никто не гарантирован от шалостей, за которые обычно наказывают «семейным судом». Но строго спросил:
— Расскажи-ка толком, кто тебя научил разную дрянь петь. Сам знаешь какую: не только про беляков и буржуев.
Завьялов-младший поднял доверчивые, виноватые глаза:
— Так ведь разное у нас поют. Кто одну, кто другую частушку. Особенно, когда в праздники самогона напьются и по селу с гармошкой ходят. Поют, а я запоминаю, да и давай после перед ребятами нашими голосить. Разве нельзя?
— Можно-то можно, да только не каждую частушку петь надо. Себя и отца позоришь. Хочешь знать, что о тебе односельчане пишут? Будто ты сам сочиняешь вредные частушки про Советскую власть. Правда это?
Парень вскочил со стула, замахал руками, забожился:
— Враки все, чистые враки, чтоб мне сквозь землю провалиться! Ванькина это работа: полез на меня с кулаками, а я ему юшку спустил. Вот и написал, чтобы отомстить.
— Может, и Ванька писал, — пришлось согласиться, — но почему же и другие заявление подписали?
Молча наблюдавший за нами Завьялов-старший решил вмешаться:
— Вы не сомневайтесь, я со своим огольцом по-свойски поговорю. Так, что больше не запоёт…
Жалко мне стало парнишку. И я повёл с Завьяловыми обыкновенный житейский разговор: о том, почему не всякую частушку следует не только петь, но даже запоминать; как многие озлобленные враги, настоящие, а не мнимые антисоветчики, стараются навязать доверчивым людям, вложить им в уши свою мерзопакостную, насквозь лживую и клеветническую стряпню. И к каким серьёзным неприятностям может это в конце концов привести честного человека.
Напоследок попросил старшего Завьялова:
— Вы сынишку не трогайте, не надо. Со всяким ошибка может произойти. Важно понять её и больше не повторять, а порка в этом деле не помощник.
И когда уже прощались, спросил у Петра Завьялова-младшего:
— Честно скажи: не будешь петь?
— Ни в жисть! — поклялся он. — Отсохни язык, если совру! А от кого другого услышу, пусть на себя пеняет — спуску не дам.
