Ту ночь я опять провёл не дома, а в служебной комнате, в ЧК. Сидел за столом, один за другим исписывал листы бумаги и, комкая, тут же швырял в раскрытую дверцу печки. Лишь тот, кому довелось писать заявление о приёме в партию, поймёт, что испытывал в ту далёкую ночь шестнадцатилетний юнец.
Я помню его, своё заявление: «Разделяя программу Российской Коммунистической партии (большевиков), прошу зачислить меня, Смирнова Д.М., членом партии. 25 ноября 1919 года». И все. Пусть не очень убедительно, и грамотно пусть не слишком, а даже немножко наивно, но я написал о том, что чувствовал в ту ночь.
Принимали нас, большую группу рабочих, на общегородском партийном собрании. А вечером Яков Фёдорович самым первым поздравил меня со вступлением в ряды РКП(б).
— Ты стараешься, — сказал он, — теперь же обязан работать ещё лучше. Работай и учись, Митя. Неясно что — спрашивай. Не знаешь, как поступить, — не бойся советоваться с товарищами. Одно ты не должен никогда забывать: лучше десять раз, сто раз спросить, чем сделать даже самую маленькую ошибку. За ошибки партия спрашивает со своих членов вдвойне и втройне.
Я знал: спрос был большой. Со всех, со всего трудового народа. И с коммунистов прежде всего.
Опять на фронт, на борьбу с белогвардейцами уходили воинские эшелоны. Продолжали грабить страну воры и спекулянты.
Умудрились сохранить свои прежние запасы купцы и кулаки. Они прятали добро в тайники, зарывали в землю, — лучше сгноить, только бы не досталось народу. Все чаще некоторые из них брали в руки оружие.
Трудовое население Липецка, как и других городов, страдало не только от недоедания, но и от нехватки, особенно в зимнюю пору, одежды. Горожане ещё кое-как обходились: на лето плели из шпагата или шили из мешковины и старого солдатского сукна нечто похожее на обувь. Деревенская беднота почти поголовно ходила в лыковых лаптях. Но на фронте, да ещё хлябкой осенью или морозной зимой, много ли навоюешь в такой обуви?
Городской кожевенный завод с перебоями, с грехом пополам продолжал выпускать из случайного сырья кожу для сапог, главным образом, красноармейцам. Но приближался день, когда и этому должен был прийти конец: ни воловьих, ни конских шкур в окрестных сёлах и деревнях не было. А без них заводу не работать.
Встревоженные рабочие-кожевники пришли просить помощи у чекистов.
— В городе есть шкуры, — сказали они, — только как и у кого их найти? Разве у бывших перекупщиков-прасолов?
Яков Фёдорович постарался уточнить:
— Вы так думаете или знаете, что они прячут кожевенное сырьё?
— Конечно, прячут! Все, бывало, на прежнего нашего хозяина работали, а запасы копили каждый себе на чёрный день. Так куда же они могли деть эти запасы? Особенно после того, как Советская власть народу завод отдала?
— Вы сможете указать хотя бы нескольких прасолов, которые позапасливее?
— Кого хочешь. Они и теперь по старой привычке на городском базаре толкутся.
— Хорошо, проверим, — пообещал Янкин. — Не откажетесь, если понадобится, помочь?
— Только кликни, всем заводом придём!
Принять участие в этом деле пришлось и мне. Был у меня дядя, по рассказам матери, прасол-купец. Жил он в другом конце города, в особняке со складами на просторном дворе. Занимался скупкой и перепродажей крупного рогатого скота и на этом сколотил немалое состояние. Мясо сбывал оптовым рыночным торговцам, а шкуры — на местный кожевенный завод.
И только Октябрьская революция положила конец широкой и оборотистой деятельности одинокого старика.
Возвратившись из ЧК домой, я начал расспрашивать мать о некогда важном и неприступном родиче: давно ли видела его, не знает ли, чем занимается теперь? Но, видно, эти расспросы пришлись ей не по душе.
Сказала, нахмурившись:
— А кто ж его знает. Чужими мы были раньше, а теперь и подавно.
Яков Фёдорович отнёсся к моей неожиданно обнаруженной родне по-другому. Спросил, что-то быстро прикинув в уме:
— Как думаешь, узнает он тебя, если в гости придёшь?
— Откуда! И видел-то один раз, когда я был совсем ещё маленьким.
— Придётся установить, не занимается ли купец барышничеством и теперь.
— А надо ли? — вставил присутствовавший при разговоре начальник оперативной части Дмитрий Андреевич Сычиков. — Если занимается, то чем-нибудь мелким. Какая от этого нашим кожевникам польза? Вот если сумел из своих старых запасов сырьё сохранить, тогда — да.
— Что же ты предлагаешь?
— Единственное: неожиданный обыск. Не станет он прятать добро по чужим дворам, у самого, небось, тайников хватает.
— Пожалуй, ты прав, — согласился Янкин. И, повернувшись ко мне, спросил: — Не жалко обидеть родного дядю?
— Ну что вы, — смутился я, — если надо…
— Тогда и займись этим прасолом. А вы, товарищ Сычиков, предварительно хорошенько проинструктируйте парня, чтобы случайно дров не наломал.
Он часто так разговаривал: в товарищеских беседах на «ты», в служебной, официальной обстановке на «вы». И это сближало нас с председателем ЧК, делало его каждому доступным.
