Военный бунт в день его восшествия закалил его ненависть к революции. Он провозгласил себя вождем международного легитимизма, главою сторонников Генриха во Франции, Карла в Испании, Вильгельма в Нидерландах, Франца в вольном городе Кракове.
Он мечтал о вооружении своей партии. Он хотел превратить сентиментальное братство 1814 года в несокрушимую боевую фалангу, облеченную смертоносной арматурой современной войны.
И легитимисты действительно вооружались повсеместно. С 1830 года они усилили свою злость и отравили смертельным ядом свою мстительность. Свержение Бурбонов, отпадение Бельгии, восстание в Польше, гражданские распри в Испании отточили их ненависть и взнуздали их бдительность. Они объявили беспощадную войну всем смельчакам, посягающим на абсолютную цельность и полноту их владычества.
С вооруженными противниками они боролись смертными приговорами – виселицами, гильотинами, расстрелами. С идеологическими противниками они боролись смертными приговорами – убийствами из-за угла, безнадежными заключениями, гибельными ссылками, кровавыми провокациями.
Череп, ощеривший зубы, давно заменил на их боевом щите связки геральдических лилий.
«Смерть врагу!» заглушило пустозвонный лозунг благоденствия народов под скипетрами монархов.
Я был свидетелем их сплоченного выступления в Петербурге, когда их месть и ненависть выросли несокрушимой стеной на пути одного поэта.
– Государь недоволен Пушкиным, – говорила нам Идалия Полетика, – я это верно знаю от фрейлины императрицы. Бенкендорф только ищет повода, чтоб убрать его из Петербурга…
– Чем это вызвано? – спросил д'Антес.
– О, очень многим, – заметил муж Идалии. – Книга о Пугачеве, памфлет на Уварова, эпиграммы на лучших представителей власти и знати, оскорбительные попытки подать в отставку – все это вооружило против него двор.
– Мне известно, что будут приняты решительные меры, – продолжала Идалия. – Успокойтесь, д'Антес, – с ревнивой насмешливостью и обычной беззастенчивостью бросила она, – Натали будет ваша…
– Но если его сошлют в деревню, жена последует за ним, – меланхолически заметил мой кузен.
– Неизвестно. Способы освободиться от него еще не окончательно продуманы, но дело может быть поставлено так, что он будет устранен не каким-либо приказом властей, а гораздо более сложным образом.
– Каким же?
– При его вспыльчивости и горячности нетрудно будет в самом обществе создать такую ситуацию, в которую он попадет, как в силок. Но терпеть его больше не станут, можете мне в том поверить.
– Он действительно вооружил против себя всех. У него такие мощные враги, с которыми ему едва ли удастся справиться.
– Кто же?
– Уваров, Бенкендорф, Нессельроде – этого ли еще не достаточно?
– Это все?
– Нет, если хотите, есть еще.
– Кто же?
– Сам император.
Последнее было несомненно. При всем умении двора скрывать свое подлинное отношение к отдельным лицам, Даже для нас, членов иностранных посольств, было ясно, что Николай не выносит Пушкина. Русский царь вообще питает глубокую антипатию к писателям – к Пушкину же он относился с особенной враждой. Это был его политический противник, враг его дела, опасный вольнодумец, Достойный преследований и гонений. Но политика требо-
вала осторожной и тонкой игры с этим врагом. Разумно было, ненавидя, ласкать и, готовя гибель, притворяться милостивым.
Для моей книги о России представляли интерес отношения императора к первому писателю страны. Я обратился с осторожными вопросами к другу поэта – князю Вяземскому. Вот что он сообщил мне.
В России придворные поэты были издавна в моде. Николай I считал необходимым ввести в свой круг выдающегося писателя для стихотворных похвал и живописи исторической. Если Ломоносов придал особый блеск эпохе Елизаветы, Державин – времени Екатерины и Карамзин – царствованию Александра, Пушкин мог лучше своих предшественников возвеличить и увековечить образ и деяния Николая I. Вот почему в самые дни своей коронации молодой император вызывает к себе опального поэта и словно стремится ввести его в круг своих милостей и щедрот.
Николай до известной степени даже заискивал перед Пушкиным. Фридрих ухаживал за Вольтером – и этим подал пример всем европейским венценосцам. Царям нужны поэты, как актеру журналисты – это создатели их репутаций. Николаю I мерещились оды и гимны в его честь, написанные самым блистательным пером его империи. Отсюда – милости, расточаемые поэту: он посылает ему в дар экземпляр свода законов, собирается закрыть газету, непочтительно отозвавшуюся о Пушкине, открывает ему архивы, назначает оклад и дает придворный чин. Он не перестает предоставлять поэту темы для его будущих похвал и прославлений. Он словно становится перед своим художником в позу великодушного покровителя муз, являя ему те широкие жесты щедрости и благоволения, которые надлежало запечатлеть для потомства парадной кистью восхищенного одописца.
