Тесть пожималъ плечами, вздыхалъ и отступалъ. Затѣмъ, мы опять жили съ нимъ мирно. Онъ не былъ злопамятенъ. Но моя женушка дулась на меня послѣ каждой подобной сцены. Она боготворила своего набожнаго отца, и была убѣждена, что не только наша семья, но весь грѣховный городъ держится однѣми молитвами ея отца. Я съ своей стороны подсмѣивался, и въ результатѣ выходили сцены. На нашемъ медовомъ горизонтѣ, постоянно, изъ-за суевѣрій, изъ-за мелкихъ обрядностей и глупѣйшихъ обычаевъ бродили мрачныя тучки, и тучки эти, иногда, разражались цѣлыхъ потокомъ колкостей, жалобъ и упрековъ. Я въ этихъ супружескихъ стычкахъ игралъ всегда пассивную роль: больше отмалчивался, уткнувъ носъ въ ту самую книгу, изъ-за которой нерѣдко возникала непріятность. Это еще больше бѣсило мою супругу; болѣе же всего ей досадно было, что я, такой, повидимому, слабосильный мальчишка, не даюсь ей въ руки, отношусь къ ея убѣжденіямъ съ обидною насмѣшливостью, какъ будто считая ее набитой дурой.
-- Ты ему говоришь дѣло, а онъ молчитъ и ухмыляется, какъ будто Богъ-знаетъ какая умная голова, а разработать-то тебя, такъ ты и мизинца моего отца не стоишь. Вотъ что!
-- Разбери, если умѣешь, отвѣчалъ я, продолжая улыбаться.
-- Большая важность! Поумнѣе тебя видала.
-- Видала, да все-таки не разобрала.
-- Уткнетъ голову въ книгу и дрыхнетъ. Иной подумалъ бы, что онъ червонцы изъ книги выколупываетъ, а онъ читаетъ какъ Ванька Таньку полюбилъ.
-- Ну, да. Отчего же Ваньку Хайку не полюбилъ? Знать, Танька была умнѣе Хайки.
-- Тьфу на тебя и твою Таньку, закончитъ моя юная подруга жизни, и уходя такъ хлопнетъ дверью, что всѣ стекла задрожатъ.
Иной разъ она пристанетъ во мнѣ.
-- Сруликъ, пойдемъ въ гости.
-- Куда?
-- Къ теткѣ Басѣ.
-- Иди сама.
-- А ты отчего не хочешь?
-- Мнѣ тамъ скучно.
-- Важная ты птица! А твоя мамаша не скучна?
-- Мнѣ она не скучна, а ты можешь и не ходить къ ней; я тебя не заставляю.
-- Нѣтъ, ты потому не хочешь идти со мною, что трудно разстаться съ проклятою книгою, чтобы она сгорѣла.
Я смолчу. Она надуется и уйдетъ къ теткѣ Басѣ, видъ которой всегда наводилъ на меня тошноту.
Это происходило въ самомъ разгарѣ медоваго мѣсяца. Къ этимъ маленькимъ размолвкамъ я относился съ замѣчательнымъ хладнокровіемъ. Я никогда не мѣшалъ моей женѣ дуться сколько ей угодно. Я, впрочемъ, не злобствовалъ; заговоритъ -- отвѣчу такъ натурально, какъ будто между нами ничего такого не происходило; молчитъ она -- молчу и я; приласкается -- я не протестую, но перваго шага къ примиренію ни за что не сдѣлаю. Я не затѣваю ссоръ, значитъ, и не мое дѣло заискивать мира. Жена, казалось, очень любила меня, конечно по своему. Любила она, кажется, больше ту
Между литературнымъ хламомъ нерѣдко я нападалъ и на что нибудь дѣльное, научное, надъ чѣмъ стоило призадуматься. Уяснивъ себѣ какую-нибудь мысль, расширявшую мой умственный кругозоръ, распутавъ какое-нибудь узловатое противорѣчіе, разрѣшивъ трудную, по моимъ ограниченнымъ силамъ, математическую задачу, естественно хотѣлось подѣлиться съ кѣмъ-нибудь моимъ сокровищемъ. Но съ кѣмъ подѣлиться? Въ окружающей меня средѣ не было ни одной живой личности, которая донялабы меня. Въ такія-то минуты, думалось мнѣ, какъ былъ бы я счастливъ, еслибы моя жена была хоть сколько нибудь грамотна! Съ какимъ удовольствіемъ я читалъ-бы вмѣстѣ съ нею, дѣлился бы съ нею моими умственными пріобрѣтеніями!
Въ такія минуты я ласкался къ женѣ нѣжнѣе обыкновеннаго и заискивалъ ея взаимныхъ ласкъ и довѣрія. Она была очень довольна моей теплотою, отвѣчала на мои ласки съ избыткомъ и, казалось, была совершенно счастлива. Удобный моментъ, думалъ я, и съ порывистостью своей натуры тотчасъ же приступалъ къ дѣлу.
-- Хайка...
-- Что, Сруликъ?
-- Ты любишь меня?
-- Конечно, да.
-- Очень?
-- Еще бы! Развѣ можно мужа не любить?
Безсмысленный этотъ отвѣтъ обдавалъ меня холодомъ. Но я не унывалъ.
-- Такъ ты меня любишь?
-- Что съ тобою? Я сказала уже: да.
-- Еслибы я попросилъ тебя о чемъ нибудь, ты сдѣлала бы это для меня?
-- Скажи, что.
