Этотъ день былъ однимъ изъ самымъ свѣтлыхъ и счастливыхъ дней моей жизни. Я сталъ ежедневно посѣщать моихъ новыхъ друзей. Но чѣмъ больше я присматривался къ этой новой для меня средѣ, тѣмъ скорѣе стиралась яркая краска перваго впечатлѣнія. Сколько копеечной мелочности въ этой кажущейся беззаботности, сколько неряшливости и грязи въ этомъ мнимомъ счастьѣ, сколько шероховатой грубости въ этомъ добродушіи, сколько чванливости въ этомъ невѣжествѣ! Неужели это счастье? По размышленіи, я утвердительно сказалъ себѣ: "нѣтъ". Можно позавидовать буйволу, погрузившемуся по уши въ болото и стонущему отъ наслажденія и прохлады, но самому жить въ болотѣ далеко нерадостно. Хася, очаровавшая меня своей натуральной простотою и голосомъ, сдѣлалась противна своей навязчивостью и отсутствіемъ всякой стыдливости. Она, въ буквальномъ смыслѣ, вѣшалась во мнѣ на шею. Я былъ остороженъ съ Хайкелемъ и не высказывалъ ему своего настоящаго мнѣнія о его друзьяхъ; я инстинктивно понималъ, что на этомъ пунктѣ мы никогда не сойдемся и что пачкать его святыню было бы, съ моей стороны, верхомъ неделикатности и неблагодарности. Я исправно бралъ уроки и экзерцировался по нѣскольку часовъ къ ряду. Методы преподаванія у владѣтеля черной скрипки не имѣлось. Послѣ единственной дежурной гаммы, я прямо перешелъ въ изученію пѣсенъ и безвычурныхъ пьесъ, причемъ нотъ не полагалось. Ноты были китайскою грамотою, какъ для самаго маэстро, такъ и для его сподвижниковъ: меня учили, наглядно, прямо съ пальцевъ. Тѣмъ не менѣе, я дѣлалъ быстрые успѣхи и раби Левикъ гордился мною какъ живымъ доказательствомъ геніальности его методы. Я былъ и самъ очень доволенъ своимъ преуспѣяніемъ въ музыкѣ, и съ радостью отдавалъ всякій грошъ, заработанный мною перепиской и графленіемъ въ откупной конторѣ. Одно только меня смущало: мнѣ совѣстно и горько признаться, но да искупитъ это гласное признаніе мой грѣхъ: я сдѣлался воромъ. Для тебя, о, святое искусство, я попиралъ ногами одну изъ святѣйшихъ заповѣдей Іеговы, изъ-за тебя я подвергнулся публичному позору!
Нищенскіе гроши, которыми я платилъ за уроки, не могла удовлетворить жаднаго маэстро. Хайклъ справедливо утверждалъ, что "водка безъ музыки и музыка безъ водки никуда не годятся". Но откуда достать водку, этотъ музыкальный нектаръ? А Цирка, при всякомъ удобномъ случаѣ, напоминала мнѣ обольстительныя слова Хайкеля, сказанныя при первомъ моемъ представленіи: "водка, непокупная, перваго сорта.."
-- На то ты и сынъ подвальнаго! заканчивала жена маэстро и многозначительно посматривала на меня.
Я довольно долго боролся, но не устоялъ и -- рѣшился воровать откупное добро, чтобы имъ залить глотку недовольныхъ. Рѣшившись однажды, я уже не пятился назадъ и даже пренебрегалъ всякими предосторожностями. Съ сыновнею любезностью я вызвался помогать, раза три въ недѣлю, моему отцу въ его письменныхъ и отчетныхъ работахъ по подвалу. Отецъ былъ чрезвычайно доволенъ моей быстрой выкладкою на счетахъ, моимъ чистописаніемъ и вообще сметкой; онъ видѣлъ во мнѣ будущую звѣзду откупнаго горизонта, и радовался. Бѣдный отецъ! онъ не угадывалъ моихъ коварныхъ замысловъ; онъ не замѣчалъ, что я поминутно бросалъ преступные взгляды за перегородку, гдѣ симметрично были разставлены длинные ряды штофовъ, полуштофовъ, бутылокъ и разной мелкой посуды, налитой сивухой и опечатанной. Окончивъ занятія, я оставался нѣкоторое время въ подвалѣ и ждалъ удобнаго момента. Какъ только отецъ и его помощникъ зазѣваются, я съ быстротою карманщика стаскивалъ одинъ изъ штофовъ и, съ видомъ невиннаго ягненка, медленно, позѣвывая, выходилъ изъ подвала. Похищеніе большей частью не замѣчалось, а если иногда нарушеніе симметрія и возбуждало подозрѣніе у бдительнаго отца, то оно во мнѣ не относилось, а взваливалось на различныхъ. Ванекъ и Степокъ, во множествѣ работавшихъ въ подвалѣ.
Запыхавшись приносилъ я украденную водку Циркѣ. Она нѣжно ласкала меня, называя добрымъ, милымъ, ненагляднымъ и проч. Но она бывала противна мнѣ въ эти минуты, потому что внутренній голосъ назойливо шепталъ мнѣ: "воръ, воръ, воръ!" Подобное душевное состояніе продолжалось, впрочемъ, недолго; я втянулся, да и философія Хайкеля не мало содѣйствовала успокоенію моей совѣсти.
-- Ты чего сокрушаешься? спросилъ онъ меня однажды, замѣтивъ мое мрачное настроеніе духа.
-- Я... ворую, Хайклъ, понимаешь ли ты? Я... воръ!
-- Вздоръ!
-- Но ты же самъ, мудрецъ, внушилъ мнѣ отвращеніе къ пороку.
-- Да, порокъ -- скверная вещь.
-- А воровство развѣ не порокъ?
-- Крупный, очень крупный порокъ: двоюродный братъ грабежу и убійству.
-- Что же я такое послѣ этого?
-- Ты у меня умница!
-- Но воръ?
-- Нѣтъ.
-- Какъ нѣтъ?
-- Что, по твоему мнѣнію, воровство?
-- Воровство есть нарушеніе права собственности.
-- Ну, да, но что такое собственность?
-- То, что принадлежитъ одному, а не другому.
-- Такъ. А помнишь ли ты юридическій законъ талмуда: "ворующій у вора, свободенъ отъ наказанія?"
-- Помню.
-- Ты у кого воруешь?
-- У отца.
-- Нѣтъ, врешь. У откупщика.
-- Ну, у откупщика.
-- А что такое откупщикъ?
-- Откупщикъ... продавецъ водки...
