— Господа! Я вамъ скажу торе (проповѣдь на талмудейскіе тексты), но такую торе, какую вы въ жизни не слыхали. Ставлю я на столъ свои бубны. Кому понравится моя торе, тотъ пусть броситъ малую толику денегъ въ бубны — это мимоходомъ сказать, для дочери раби Левика; дѣвка давно уже просится замужъ, но она безприданница. Кто денегъ не дастъ, тотъ — оселъ, непонимающій святыхъ изрѣченій талмуда.
Послѣ этого вступленія, Хайклъ поднялъ такую талмудейскую трескотню, такъ началъ переплетать, спутывать и уродовать талмудейскія изрѣченія, такъ комично началъ ихъ комментировать и объяснять, что слушатели, понимающіе и непонимающіе, пришли въ неописанный восторгъ, выразившійся щедрыми подарками. Удивительная вещь! Евреи чтятъ талмудъ больше всего въ мірѣ, но при удобномъ случаѣ, подъ веселую минуту, они же готовы обратить его въ насмѣшку. Талмудъ, за подобныя шутки, никогда не обижается; онъ досконально знаетъ игривый характеръ своихъ поклонниковъ, онъ знаетъ, что это происходитъ не отъ неуваженія, а отъ рѣзвости.
Хайклъ наконецъ замолчалъ.
— Нѣтъ, Хайклъ, другъ, еще что нибудь скажи, осаждали его со всѣхъ сторонъ.
— Хорошо, братцы. Вотъ что. Я буду задавать вамъ вопросы, а вы отвѣчайте. Кто не съумѣетъ отвѣтить разумно, тотъ платитъ мнѣ десять грошей штрафу. Всего десять грошей, замѣтьте. Это не много.
— Ладно, идетъ; спрашивай, мы согласны.
— Начинаю. Отчего шишка засѣла на носу именно у раби Ицика, а не у раби Баруха? Отчего?
Гроши посыпались въ бубны.
— Не знаете? А вотъ почему. По смыслу талмуда, всѣ евреи — порука другъ за друга[68], значитъ: всѣ евреи — одинъ и тотъ же человѣкъ, и интересы ихъ общіе. Шишка и сказала себѣ: если Ицикъ и Барухъ почти одно и то же лицо, то зачѣмъ мнѣ сидѣть на холодномъ, костлявомъ носу раби Боруха, когда я могу гораздо удобнѣе помѣститься на широкомъ, тепломъ и жирномъ носу раби Ицика?
Общій смѣхъ и аплодисменты.
— Теперь опять спрашиваю. Богъ, создавъ для Адама Еву, изрекъ: да будутъ они оба — одно тѣло. Сказалъ это Богъ или нѣтъ?
— Сказалъ, сказалъ.
— Если Богъ повелѣлъ, то такъ оно и должно быть?
— Должно.
— Мужъ и жена, значитъ — одно тѣло?
— Одно.
— Отчего же жена не чешется, когда у мужа зудитъ? Отчего же мужъ не чихаетъ, когда жена страдаетъ насморкомъ? Отвѣчайте или платите.
Евреи хохотали и платили.
— Эхъ, ничего-то вы не смыслите. Еслибъ жена чувствовала въ своемъ тѣлѣ всегда то же самое, что чувствуетъ мужъ, а мужъ — то же самое, что чувствуетъ жена, то что проку было бы изъ того, что они поколотятъ другъ друга? Я колочу свою жену и самъ же плачу отъ боли, что-жь тутъ хорошаго!
— Браво, Хайклъ, дѣльно, разумно! Спрашивай еще!
— Господа! продолжалъ Хайклъ — еще одинъ вопросъ, самый мудрый, самый философскій, самый…
— Спрашивай, спрашивай!
— Нѣтъ, господа, это вопросъ дорогого сорта, десять грошей нельзя; себѣ дороже стоитъ. Кто не съумѣетъ его разрѣшить, тотъ да уплатитъ двадцать грошей!
— Ну, это ужь черезчуръ дорого.
— Какъ угодно. Мы свой товаръ упакуемъ для другихъ.
— Куда ни шло, спрашивай.
— Итакъ, двадцать грошей?
— Двадцать, двадцать!
— Какой вопросъ вопросительнѣе всѣхъ вопросовъ? глубокомысленно спросилъ Хайклъ, приложивъ палецъ въ носу.
Евреи задумались не на шутку.
— Да, сказали нѣкоторые: — это глубокій вопросъ, каббалистическій.
— Не отвѣчаете? Если вы честные люди, то платите по уговору.
Всѣ расплатились добросовѣстно.
— Ну, объясни же теперь ты, Хайклъ.
— Господа, вы не знаете?
— Не знаемъ, конечно. Мы заплатили.
— Ну, я тоже не знаю и плачу. Вотъ двадцать грошей по уговору.
Онъ тоже положилъ въ бубны свои гроши.
Мнѣ опротивѣлъ и Хайклъ и его остроты. Но я обязанъ былъ сидѣть, пока шаферы не уведутъ меня туда, куда имъ будетъ угодно. Я обрадовался, когда начался послѣдній, оффиціальный танецъ съ невѣстой. Это такъ-называемый
— Милости просимъ, тараторила теща — милости просимъ, ясновельможная пани и ясновельможные панове, посмотрѣть нашихъ молодыхъ.
