Записки еврея полностью

— Если только можно; почему нѣтъ, да, впрочемъ, даже и догадываюсь.

— Что?

— Ты вѣрно хочешь попросить, чтобы мама сшила тебѣ новый кафтанъ. Я уже ее объ этомъ просила. Мнѣ самой стыдно видѣть мужа такъ нищенски одѣтымъ. Хороши твои родители; знатно спровадили сына въ чужую семью!

— Оставь моихъ родителей; они бѣдны. Я не кафтана у тебя прошу.

— Ну, а что-жь? Не понимаю.

— Вотъ видишь, мой другъ. Теперь настали для евреевъ другія времена. Между евреями, хоть изрѣдка, проявляются уже люди образованные. Образованность — набожности не помѣха.

— Какъ разъ! Всѣ образованные — распутники и эпикурейцы.

— Ты не говори того, чего не понимаешь. Ты знаешь, кто былъ Эпикуръ?

— Я ихъ видѣла нѣсколько разъ. Всѣ они — съ обстриженными пейсами, бритыми бородами, въ короткихъ кафтанахъ безъ поясовъ и ермолокъ.

На это не стоило и возражать. Я прекращалъ разговоръ.

— Да о чемъ же ты меня просить хотѣлъ, Сруликъ? начинаетъ жена.

— Не стоитъ продолжать.

— Да скажи же. Какой ты, право, капризный!

Я молчу. Жена удвоиваетъ ласки. Меня опять подстрекаетъ надежда на успѣхъ.

— Хайка, учись русской грамотѣ. Я самъ тебя учить буду. Повѣрь мнѣ, дружокъ, это легко. А начнешь читать, та не въ состояніи будешь оторваться. Это интереснѣе всякой сказки изъ Тысячи одной ночи.

— Ха, ха, ха, Сруликъ! Въ своемъ ли ты умѣ? мнѣ учиться грамотѣ! Вотъ смѣшно!

— Что-жь тутъ смѣшнаго?

— Я въ семь лѣтъ едва выучилась еврейской азбукѣ, которая мнѣ надоѣла хуже горькой рѣдки, и теперь, послѣ свадьбы, буду еще учиться русской грамотѣ. Какъ-бы не такъ!

— Ну, увѣряю тебя, ты научишься въ мѣсяцъ. Попробуй.

— Оставь ты меня въ покоѣ. У меня и такъ памяти почти нѣтъ, а онъ еще и остальную пришибить вздумалъ.

— Хайка, ты не можешь себѣ вообразить…

— Перестань пожалуйста глупости городить. Я вышла уже изъ тѣхъ лѣтъ, въ которыя учатся. Я, слава Богу, не дѣвочка.

— Для женщины образованіе еще болѣе необходимо.

— Я — еврейка, а не благородная дама.

— Будешь грамотна, и дамой будешь.

— Не хочу я быть дамой, и не хочу учиться этой гадости. Мнѣ нѣтъ надобности умѣть вертѣться на одной ножкѣ и щуритъ глазки подамски. Надѣюсь нравиться тебѣ и безъ грамотиы

— А если это мнѣ пріятно? Неужели моя просьба для тебя ничего не значитъ?

— Я русской книги въ руки не возьму. Еслибы эти поганыя книжки не были чужія, то я бы ихъ ужь давно сожгла, такъ онѣ мнѣ опротивѣли.

— Ну, этого ты, положимъ, сдѣлать не посмѣла бы.

— Не посмѣла бы? Пш… Посмѣла-бы и посмѣю. Увидишь.

— Увидимъ.

— И увидишь. Если не отстанешь отъ своей привычки цѣлые вечера ковыряться въ этихъ распутныхъ книгахъ.

Температура моей супружеской любви понижалась до точки замерзанія.

Проходила недѣля, другая. Подъ вліяніемъ нравственно-счастливой минуты, я опять приступалъ къ женѣ съ той же самою просьбою.

— Оставь ты меня въ покоѣ со своей образованностью. Если я такъ, какъ есть, тебѣ не нравлюсь — не нужно. Я родилась еврейкой и умру еврейкой. Вотъ и все. Глупостями заниматься я не хочу.

Концы, значить, обрѣзаны. Дальше идти некуда.

Первая серьёзная ссора, нѣсколько мѣсяцевъ послѣ свадьбы, была у насъ… изъ-за гороха.

По слабости ли моего исковерканнаго организма, или по особенному устройству желудка, я не могъ выдерживать суточный, январскій постъ. Наканунѣ всякаго поста, я твердо рѣшался, во избѣжаніе нареканій, сдерживаться до урочнаго часа. Наканунѣ этаго поста, я набивалъ свой желудокъ до nec plus ultre, желая задать моему деспоту такую египетскую работу, чтобы отбить у него всякую охоту къ воспринятію новаго матеріала. Но это ни къ чему не вело. На утро, мой волчій аппетитъ протестовалъ уже противъ принятаго рѣшенія, и вступалъ въ ожесточенную борьбу съ моей волей. Воля не сдавалась до обѣденнаго часа. Обыкновенно оба противника, уставшіе въ безсильной борьбѣ, къ тому времени, бросали оружіе и обращались къ моей особѣ, какъ въ мировому судьѣ, за разрѣшеніемъ ихъ спора, по закону, или по внутреннему убѣжденію. Задача была очень трудная: законъ говорилъ одно, а мое убѣжденіе — другое. Чтобы разрѣшить эту дилемму, я поступалъ какъ одинъ знакомый мнѣ мировой судья, попавшій, по велѣнію рока, въ мировые судьи. Въ такихъ случаяхъ онъ заставлялъ самихъ тяжущихся подъискивать и цитировать законы, а затѣмъ, окончательно отуманенный словоизверженіемъ тяжущихся, онъ слагалъ всѣ свои надежды на письмоводителя, который за приличную мзду рѣшалъ уже дѣло по крайнему разумѣнію его кармана. Точно такъ же поступалъ и я. Призывалъ разсудокъ и велѣлъ ему рѣшать споръ. Его резолюція была лавоничесва: «Законъ — природѣ не указъ». Дѣло рѣшалось въ пользу желудка, съ предварительнымъ исполненіемъ. Предварительнымъ исполненіемъ занимался уже я самъ, въ качествѣ судебнаго пристава: отправлялся на обыски, и все, что встрѣчалось мнѣ удобо-ѣдомое, я вручалъ истцу, который тутъ же и проглатывалъ вручаемое.