— Видите, тараканы! такъ всегда бываетъ: видишь лежачаго человѣка и берешься его поднять, а онъ, лежачій-то человѣкъ, еще тебя повалитъ. Помните же все, что я вамъ говорю, ослята! Это первый урокъ.
— За что же ты бранишь насъ? спросилъ я, вставая на ноги: — насъ и дома бранятъ достаточно.
— Дома бранятъ тебя ослы, а тутъ бранитъ тебя человѣкъ. Понимаешь ли ты?
— Нѣтъ, не понимаю.
— Все равно послѣ поймешь. — А ты, таімудейская крыса, понимаешь ли, что говорятъ? обратился онъ къ Срулю.
— Что говорятъ — понимаю, но не понимаю, для чего ругаться.
— Скажу — поймешь. Вы выросли на пинкахъ и брани. Отъ этихъ нѣжностей вы оглупѣли. Слѣдовательно, чтобы выгнать дурь изъ вашей головы, надобно опять васъ бранить и опять бить: клинъ клиномъ выбиваютъ. А покуда, садитесь-ка, дѣтки, поболтаемъ.
Мы подсѣли къ нему. Этотъ страшный человѣкъ обаятельно дѣйствовалъ не только на меня, но и на моего, совсѣмъ несообщительнаго товарища.
— Скажите-ка, тараканы, что вы тутъ вчера дѣлали? Только, чуръ не врать.
Я ему разсказалъ все, чистосердечно. Онъ пресерьёзно слушалъ.
— Да. это очень хорошая штука быть невидимкой. А что бы вы сдѣлали, еслибы вамъ и на самомъ дѣлѣ удалось сдѣлаться невидимками?
Сруль повторилъ свою идею о полицеймейстерѣ и о евреяхъ.
— Ты замѣчательно глупъ, крыса. Еслибы тебѣ вздумалось побуждать всѣхъ полицеймейстеровъ міра сего въ пользу евреевъ, то пришлось бы бѣгать, какъ собакѣ, день и ночь. Евреи раз бросаны по цѣлому свѣту, и вездѣ ихъ одинаково давятъ, какъ клоповъ. Не тронь ихъ. «Не поднимай лежачаго, онъ тебя повалитъ».
— Ты самъ еврей, — и не любишь евреевъ…
— Врешь, я ихъ люблю, только по своему… Тебѣ этого не понять. Ну, а ты что сотворилъ бы, будучи невидимкой? обратился онъ ко мнѣ.
Я ему передалъ свою идею объ англійскомъ милордѣ, о спящихъ дѣвахъ и проч.
— Что-то не понимаю. Разскажи-ка мнѣ умное содержаніе сихъ книжицъ.
На переносицѣ у него зашевелилась улыбка. Я передалъ ему, какъ могъ, сюжеты тѣхъ книгъ.
— Ну, и это глупо. Дѣвъ спасать также не слѣдъ. Этотъ народъ самъ себя спасаетъ. Это тоже лежачій. Не тронь — повалитъ.
— А ты что сдѣлалъ бы, будучи невидимкой? спросилъ я его, въ свою очередь.
— Я? Я ѣлъ бы, пилъ бы, спалъ бы…
— И только?
— Нѣтъ, бралъ бы у богатыхъ дармоѣдовъ и раздавалъ бы…
— Нищимъ?
— Къ чорту нищихъ! ихъ гнать нужно. Я раздавалъ бы тѣмъ труженикамъ, которые не въ состояніи выработать себѣ насущнаго хлѣба, тѣмъ… Ну, да что съ вами толковать, таракашки! вы еще ничего не смыслите; больно зелены.
— А можно сдѣлаться невидимкою?
— Еще бы; конечно, можно.
— Какимъ же образомъ?
— Я даже знаю средство превратить обыкновеннаго человѣка въ пророка.
— Неужели? Какъ же? полюбопытствовалъ Сруль.
— Такъ, какъ полиція это дѣлаетъ.
— Полиція дѣлаетъ пророковъ? Какъ же?
— Очень просто, крыса. Кладутъ человѣка рожей внизъ. Онъ ничего не видитъ, а знаетъ что наверху дѣлается… потому что его порютъ.
Мы засмѣялись.
— Ну, а невидимкой какъ сдѣлаться?
— Поститься цѣлыя сутки, молиться усердно, прочитать извѣстную главу псалтыря нѣсколько разъ — и дѣло въ шляпѣ.
— Да мы же вчера все это дѣлали.
— И что-жь?
— Не помогло.
— Не помогло потому, что вы все это дѣлали не во время. Ты гдѣ это вычиталъ?
— Въ Кицеръ-шело.
— То-то. Тамъ дальше сказано: «Средство это употреблять во время самой важной опасности, напримѣръ: когда нападутъ разбойники». Видишь, крыса, если на тебя, когда нибудь, нападутъ разбойники, ты имъ и скажи: «Господа разбойники! дайте мнѣ сроку сутки, а потомъ разрѣшаю гамъ убить меня и ограбить». Эти сутки ты употреби на постъ, молитву, чтеніе псалтыря — и тогда сдѣлаешься невидимкою и, конечно, спасешься отъ смерти.
Я посмотрѣлъ на Сруля, а Сруль на меня. Мы оба разомъ покраснѣли.
— Вотъ видите, ослята, какъ васъ одурачили. Евреевъ всегда дурачили самымъ наглымъ образомъ. Захотѣлось какой нибудь синагогической голодной крысѣ вдругъ сдѣлаться великимъ раввиномъ, — онъ и написалъ толстую книгу, напичкалъ туда всякой чепухи. Будто человѣкъ не можетъ врать перомъ, точу такъ же, какъ и языкомъ! добавилъ онъ грустнымъ и задумчивымъ голосомъ.
Я еще мало понималъ этого человѣка, но уже сочувствовалъ ему. Онъ говорилъ такъ плавно, такъ убѣдительно-просто, съ такой душевной теплотою, что не вѣрить ему было рѣшительно невозможно. Товарищъ мой, почувствовавшій вѣроятно то же самое обаяніе, что и я, но будучи набожнѣе и трусливѣе меня, испугался грѣховныхъ рѣчей и попытался заткнуть уши. Незнакомецъ замѣтилъ этотъ маневръ, побагровѣлъ и сдѣлалъ угрожающее движеніе.
— Ты чего затыкаешь уши, дуралей? загремѣлъ онъ на него: — непріятная микстура, а? Развѣсь лучше свои ослиныя уши, да слушай; одного слова ее пророни изъ того, что честные оборванцы, какъ я, тебѣ говорятъ. Такіе даровые уроки рѣдко тебѣ достанутся въ жизни.
— Да вѣдь грѣхъ, попробовалъ Сруль оправдаться.
— Какой грѣхъ? Слушать, говорить, думать, ѣсть, пить и спать, — не грѣхъ. Подличать, врать, тратить божію жизнь на пустяки, дурачить человѣчество, — вотъ грѣхъ.
— Кто же тратитъ жизнь на пустяки, кто дурачитъ? спросилъ я, желая, чтобы онъ продолжалъ горячиться.
