— Кто? ты желаешь знать, кто? Тѣ, которые собрали всякую изустную болтовню раввинистовъ въ одну кучу и заставили невѣжественную еврейскую массу стать на колѣни, поклоняться этой кучѣ различнаго сора, какъ золотому тельцу; тѣ, которые роются въ этой кучѣ цѣлую жисть!
Онъ оглянулся. На травѣ ле. кали двѣ-три книги, принесенныя нами.
— Это что? спросилъ онъ, указывая на книги.
— Талмудъ.
— Какой томъ?
— Нида[59].
— А! по части акушерства? Пріятное и поучительное чтеніе для такихъ молокососовъ, какъ вы. А это что?
— Клаимъ.
— А! по части землемѣрства и математики? Остроумная штука. Ну, бери-ка, крыса, эти книги, вскрой ихъ наобумъ и прочитай нѣсколько словъ, гдѣ ни попало.
Сруль лѣниво поднялъ книги. Раскрывъ одну на самой ея серединѣ, онъ прочелъ нѣсколько словъ, совершенно невязавшихся между собою. Онъ не началъ съ точки, потому что въ талмудѣ никакихъ знаковъ препинанія не полагается. Не успѣлъ Сруль произнесть десяти словъ, какъ незнакомецъ, съ зажмуренными глазами, сталъ продолжать наизусть, безостановочно, какъ будто читая въ самой книгѣ. Онъ читалъ цѣлую четверть часа, не заикнувшйсь ни разу и гримасничая преуморительно.
— Будетъ, остановилъ его Сруль, въ лицѣ котораго изобразилось крайнее изумленіе.
— Эта чепуха напечатана на сто двадцать-второмъ листѣ, на правой сторонѣ. Ты началъ читать съ третьяго слова восьмой строки.
Мы окаменѣли отъ удивленія, при видѣ такой образцовой памяти.
— Что, крыса, каково? А хотите знать, какъ Раше, Тосфесъ, Маграмъ, Магаршо (комментаріи) умничаютъ при этомъ случаѣ? Извольте, дурачки.
Онъ разсказалъ послѣдовательно, плавно и понятно всѣ хитрые вопросы, силлогизмы и выводы этихъ мудрыхъ разумниковъ, распѣвая принятымъ, въ еврейскихъ хедерахъ, голосомъ и жестикулируя толстыми пальцами своихъ рукъ.
— Это удивительно, изумились мы.
— А знаете вы, отчего всѣ эти мефоршимъ (комментаторы) взбеленились? Они, неучи, не знали грамматики талмудейскаго языка. Еслибы они знали, что слово N (онъ намъ его объяснилъ) имѣетъ вотъ какое значеніе, а не то что они думаютъ, то не было бы ни вопросовъ, ни отвѣтовъ, и у тысячи тебѣ подобныхъ крысъ было бы теперь одной геморроидальной шишкой меньше.
Сруль, пораженный его высокой ученостью, пришелъ въ неописанный восторгъ. Онъ подбѣжалъ и бросился къ нему на шею.
— Ахъ, Боже мой, говорилъ онъ: — можно ли называть глупостью такую ученость, какъ тамудейская! Вѣдь тутъ всевозможныя науки…
— Науки? Какія науки! Медицина, толкующая о чертовщинѣ и колдовствѣ, астрономія, вертящая солнцемъ, акушерство, примѣняемое къ одной скотской похоти брачнаго ложа[60], физика, трактующая объ одномъ омовеніи новой посуды[61], химія, толкующая о трафномъ и каширномъ, о молочномъ и мясномъ, географія, опредѣляющая положеніе рая и ада, и проч. Хорошія науки!
Трудно передать, съ какимъ желчнымъ тономъ онъ произнесъ все это. Онъ отвернулся отъ насъ, опрокинулся на траву лицомъ внизъ, и долго лежалъ безъ движенія. Мы мало понимали изъ того, что онъ намъ говорилъ, но увидѣли въ очію, что имѣемъ дѣло съ человѣкомъ ученымъ. Сруль посматривалъ на меня, пожималъ плечами я разводилъ руками отъ изумленія. Я долго думалъ, что мнѣ дѣлать, какъ выразить чувство, переполнявшее меня. Осторожно подкрался я къ нему, внезапно опустился на траву возлѣ него и схватилъ его руку съ намѣреніемъ поцѣловать.
— Прочь, лапъ моихъ не трогай! Въ такія минуты онѣ способны задушить тебя. Успѣешь еще и послужить на двухъ собственныхъ лапахъ и полизать чужія.
Мы не замѣтили, какъ улетѣло послѣобѣденное время. Наступилъ вечеръ.
— Ну, дѣтки, маршъ до квартирамъ! скомандовалъ незнакомецъ. — Поздно.
— Добрый! милый! приступили мы къ нему, дружно, какъ будто сговорившись. — Когда мы тебя еще увидимъ?
— Если буду свободенъ, буду по послѣобѣдамъ приходить сюда. Если же не приду, значитъ — нельзя.
— Ну, а зовутъ тебя какъ?
— Зовутъ меня Хайкелъ. А знаете ли, почему меня такъ зовутъ?
— Почему?
— Потому что я играю на пайкль (бубны).
— Какъ на бубнахъ?
— А вотъ какъ! Онъ чрезвычайно удачно началъ подражать металлическимъ звукамъ, издаваемымъ мѣдными побрякушками бубенъ, пощелкивая языкомъ и ударяя въ ладоши.
— Нѣтъ, ты все шутишь.
— Не шучу же, ослята. На будущей недѣли будетъ еврейская свадьба у рѣзника Б. Приходите. Вы меня увидите тамъ. О, я великій человѣкъ… Я… батхенъ[62] при здѣшнемъ еврейскомъ оркестрѣ.
Мы вытаращили глаза. Онъ, скорчивъ гримасу, быстро ушелъ въ противоположную отъ насъ сторону и скоро скрылся.
— Сруль! обратился я къ товарищу: — какъ ты думаешь, вретъ ли онъ или правду говоритъ?
— Право, не знаю. Я отъ этого человѣка съ ума схожу.
Возвратившись домой, я не могъ сдержаться, чтобы не подѣлиться моей тайной съ Сарой. Она очень много и очень подробно разспрашивала о батхенѣ.
— Что ты о немъ думаешь, Сара?
— Должно быть, пьяница, рѣшила Сара: — я бы тебѣ совѣтовала раззнакомиться съ нимъ, а то, если мама узнаетъ, она загрызетъ тебя.
— Не загрызетъ. Самъ, небойсь, умѣю уже огрызаться. Сара сомнительно покачала головою.
Дня три батхенъ Хайкелъ не являлся.
