Чуство зависти, недававшее мнѣ покоя при взглядѣ на изображеніе нареченной моего врага, было ничто въ сравненіи съ тѣмъ, что я почувствовалъ при видѣ оригинала, явившагося блестящей звѣздой на горизонтѣ города П. Въ первый разъ въ жизни я видѣлъ глазами, а не воображеніемъ, красавицу въ обширномъ значеніи этого слова. Юная, изящная, стройная какъ тополь, она своеми длинными, золотистыми волосами, прозрачнымъ розоватымъ цвѣтомъ лицаи шеи, нѣжною округленностью формъ, мелодичностью голоса и веселымъ смѣхомъ олицетворяла тотъ идеалъ совершенной женской красоты, который я себѣ составилъ, начитавшись до пресыщенія равныхъ романовъ. А увидѣлъ я это очаровательное созданіе въ первый разъ, изъ-за кулисъ, на балѣ откупщика, данномъ по прибытіи новобрачныхъ. Она была царицей бала и умѣла на немъ царствовать. Все увивалось вокругъ нея: и подагрикъ губернаторъ, и офицеры въ эполетахъ и шпорахъ, и блистательные юноши во фракахъ и бѣлыхъ галстухахъ. Она переходила изъ рукъ въ руки, танцовала развязно, перекидывалась словами, на разныхъ, мнѣ незнакомыхъ, языкахъ и восхищала всѣхъ. Какимъ мелкимъ и ничтожнымъ мальчишкой казался возлѣ нея ея юный чахоточный супругъ съ непомѣрно-горбатымъ носомъ! Я не спускалъ съ нея изумленныхъ взоровъ впродолженіе нѣсколькихъ часовъ; я былъ очарованъ этимъ явленіемъ. Неужели она еврейка? вопрошалъ я себя въ сотый разъ.
Мать моя прямо и открыто не хотѣла признавать ее за еврейку; она считала ее позоромъ для еврейской націи.
— Еслибы она меня озолотила, я не взяла бы ее въ жены моему сыну, негодовала моя мать. — Помилуйте, это стыдъ и страмъ, собственные волосы носить, да еще выставляетъ ихъ напоказъ: «на, молъ, смотри, кто хочетъ, на эту гадость». А шею, шею-то какъ обнажаетъ, почти до… И мать отплевывалась, не докончивъ фразы.
На этомъ пунктѣ я не сходился съ матерью. Съ какимъ нетерпѣніемъ, сидя въ конторѣ у окна надъ своей сухою работою, я выжидалъ
— Эй, братъ, сказалъ онъ мнѣ однажды — больно часто началъ ты задумываться; тебя женить придется.
Я пропустилъ эту шутку мимо ушей. Но съ тѣхъ поръ, отношенія моей матери ко мнѣ сдѣлались скрытнѣе и таинственнѣе обыкновеннаго. Она часто, по цѣлымъ часамъ, перешоптывалась съ Хайвелемъ и съ какими-то незнакомыми мнѣ евреями подозрительнаго вида. Я хотя и замѣчалъ, что вокругъ меня происходитъ что-то необыкновенное, но мой внутренній міръ былъ такъ переполненъ собственнымъ содержаніемъ, что въ немъ не оставалось ни малѣйшаго уголка для воспринятія чего нибудь новаго, неимѣющаго отношенія къ тому, что меня цѣликомъ поглощало. Единственный разъ я какъ-то, вскользь, спросилъ Хайкеля:
— О чемъ ты тамъ перешоптываешься съ матерью?
— Это до тебя не касается. Дѣла ломаемъ.
Чрезъ нѣкоторое время, я нечаянно подслушалъ разговоръ моихъ родителей, который вполнѣ объяснилъ мнѣ, какого рода дѣла ломаются на мой счетъ.
— Приходилъ шадхенъ (сватъ)? спросилъ отецъ, зѣвая.
— Какъ же. Сидѣлъ болѣе двухъ часовъ, ожидая тебя, но ты, благодаря своимъ милымъ бочкамъ, забываешь о цѣломъ мірѣ и о своемъ семействѣ.
— Бочки, бочки! Бочки хлѣбъ тебѣ даютъ!
— Но вѣдь и о сынѣ подумать нужно.
— Ты, благодаря Бога, думаешь у меня за двоихъ.
— Еслибы я на тебя понадѣялась, то и Сара просидѣла бы въ дѣвкахъ до сѣдыхъ косъ.
— Ну, сынъ — не дочь. По моему, торопиться нечего.
— У тебя одно на языкѣ: «не торопись, не спѣши», а чего ждать?
— А чего спѣшить?
— Ты слѣпъ; не видишь, что мальчикъ совершенно созрѣлъ и развился; у него обнаруживаются помыслы не дѣтскіе; того и гляди, бросится въ развратъ, какъ откупной финтикъ Кондрашка.
— Ты всегда видишь то, чего никто не видитъ.
— А я тебѣ скажу вотъ что: ты колпакъ, и больше ничего!
— Ну, это я въ сотый разъ слышу. — Ты скажи что нибудь поновѣе.
— А вотъ что поновѣе. Шадхенъ прочиталъ мнѣ письмо изъ Л. Всѣ условія улажены. Приданаго за дѣвицей триста: половина къ вѣнцу, а половина потомъ, подъ вексель.
— Больно мало…
— А ты и этого не даешь; чего чванишься! Харчи дѣтямъ — три года, а мы — два года.
