Охотничий домик находился в паре миль от Йотун Гипфеля, прячась в лесах совсем рядом с главной дорогой. Многие поколения он играл роль сельской резиденции правящего дома и представлял собой превосходное маленькое гнездышко — кругом дерево, шкуры, шикарные открытые камины, окна в свинцовых переплетах, комфортабельные апартаменты, много комнат — короче, первоклассное местечко. Путешествовали мы почти неформально: меня сопровождали — за исключением Руди и де Готе — только два адъютанта-штракенца, а герцогиня везла с собой трех фрейлин и человек пять служанок — одному Богу известно, зачем ей столько понадобилось. Детчард тоже приехал, но остался в деревне, а со мной конечно же был еще Йозеф. На месте нашлись еще слуги, разные там грумы и прочая челядь, так что мы словно отправились на веселый загородный пикник. Вот именно — веселый и смертельно опасный.
В имение мы прибыли, когда уже начало смеркаться. Моя благоверная нервничала и злилась, и потому вышедшим встречать нас слугам досталось по полной. Для нас накрыли ужин в отделанной панелями столовой, с гостеприимно пылающим очагом — все выглядело так шикарно и аппетитно. Но она извинилась и поднялась наверх в компании фрейлины и вереницы лакеев. Зато мы, мужчины, церемониться не стали, и от души навалились на еду, а потом на портвейн и коньяк. Не прошло и много времени, как ужин превратился в шумную пирушку. Благодаря отсутствию ее надутого высочества и превосходному угощению я пребывал в превосходном настроении, и, хотя де Готе сидел с кислой миной — я был готов прибить его за эту вкрадчивую, спокойную улыбку — Руди и оба штракенца подхватили мой порыв, и мы стали кутить по полной.
При всех их недостатках я отдаю должное немцам как отличным компаньонам по части пожрать и выпить. Руди был в ударе: мундир расстегнут, волосы взъерошены, он выводил рулады звучным баритоном, но глаза его были ясными и трезвыми — подозреваю, этот парень никогда не бывает пьян, сколько бы ни выпил. Я изрядно набрался и достиг стадии, когда мне хочется устроить какую-нибудь гадость. Но тут пришел лакей и сообщил, что ее высочество собирается отойти ко сну и просит прекратить этот гомон.
Все замолчали. Руди откинулся на спинку стула, улыбаясь через бокал. Штракенцы смущенно переглядывались. Я встал, слегка покачиваясь и опрокинув стул, и заявил, что раз герцогиня собирается спать, то и я иду тоже. Пожелав всем спокойной ночи, я направился — не слишком твердым шагом, надо полагать, — к двери.
Один из адъютантов вскакивает и спрашивает меня, не нужна ли мне помощь.
— Нет, сынок, спасибо, — говорю я. — Я и сам справлюсь.
Он, покраснев, отпрянул назад, и, выходя, я слышал, как Руди засмеялся и провозгласил:
— Господа, у меня тост! За слияние… вы меня понимаете, принца Карла-Густава с ее высочеством герцогиней Штракенцской.
Я проковылял вверх по лестнице, скинул одежду в гардеробной, отослал прочь Йозефа, натянул ночную рубашку и отправился прямиком в спальню. Меня переполняли алкоголь и похоть. Вид Ирмы, захваченной врасплох в белой сорочке посреди комнаты, вовсе не остудил мне голову. Ее холодная, горделивая красота разожгла меня, и я сбросил с себя рубашку. Она вскрикнула и прикрыла глаза.
— Веселее, женушка, — говорю я, — больше внизу никто не будет петь.
С этими словами я подхожу и стаскиваю с нее сорочку прямо через голову. Она вскрикнула, и поскольку, на мой взгляд, имея дело с нервными девицами, лучше переходить сразу к делу, я подхватил ее на руки и затопал по комнате, распевая:
— Вот как скачут леди: цок-цок, цок-цок, цок-цок.
Насколько помнится, я пел по-английски, но сомневаюсь, что она заметила. Помню, что мы закончили дело в кровати; я посмеивался, напевая «хром-хром, хром-хром, и в канаву кувырком», и уверял ее, что она — чертовски отличная герцогиня и что страна может ею гордиться.[160]
Полагаю, потом я задремал, а когда проснулся — снова набросился на нее. Но будучи в этот раз несколько трезвее, заметил, что она лежит словно бревно и совсем не принимает участия в забаве. Будь это любая другая женщина, я подбодрил бы ее парой хороших шлепков пониже спины, но чувствовал, что с герцогинями лучше проявлять терпение.
И, как оказалось, был прав. После происшедшего я опять заснул, оставив ее лежать с закрытыми глазами, напоминая прекрасное привидение. А разбудила меня — не могу сказать, через какое время — не что иное, как маленькая ручка, крадущаяся по моему бедру, и прядь волос, щекочущая мое лицо. Так, думаю я, королевы или селянки, все они в душе одинаковы, черт побери. Должен признаться, я был вымотан, но не мог ударить в грязь лицом, поэтому опять принялся за дело, и на этот раз она извивалась как пиявка. Прям как Элспет, подумалось мне: внешне — прям пай-девочка-недотрога, а внутри — похотливая мартышка.
