При этих словах он подпрыгнул, залился краской и рассыпался в извинениях – все тот же прямодушный Скороход, насколько можно судить. С тех пор он стал выше и тоньше, каштановые волосы поредели, но в нем сохранилась все та же порывистая, неуклюжая нервозность, памятная мне по прежним временам.
– Все это так внезапно, – заикался он, пододвигая мне стул. – А… Ах… Я так рад видеть тебя, Флэшмен! Ну же, дружище, дай руку! Вот! Ну и ну… экий ты вымахал, будь здоров! Ты всегда был верз… высоким парнем, хотел я сказать. А все-таки, разве это не удивительно… эта наша встреча вот здесь… спустя столько времени! Дай-ка подумать: прошло уже четырнадцать… нет, пятнадцать лет с тех пор как… как… хм…
– Как Арнольд выпер меня за то, что я напился вдрызг?
Он опять покраснел.
– Я собирался сказать… с тех пор, как мы виделись в последний раз.
– Ну да. А, не бери в голову. В каком ты чине, приятель? Майор небось? Я вот полковник.
– Да, я знаю. – Он как-то странно, почти застенчиво улыбнулся мне. – Ты молодчина… про тебя все знают… все ребята из Рагби говорят о тебе, когда встречаются…
– Да неужто? Наверняка без большой теплоты, а, юный Скороход?
– Ах, да ладно тебе!
– Что ты хочешь сказать?
– Брось! Мы ведь тогда детьми были, а мальчишки никогда не ладят толком, особенно коли есть старшие и младшие и… Ну, что было, то прошло! Да нет, все гордятся тобой, Флэшмен! Брук, Грин и еще молодой Брук – он, знаешь, на флоте служит. – Ист замялся. – Доктор гордился бы тобой больше всех, я не сомневаюсь.
«Ага, вполне вероятно, – думаю я, – чертов старый ханжа».
– …все знают про Афганистан, про Индию и про все, – продолжал он. – Я сам был там, знаешь ли, во время Сикхской кампании, когда ты увенчал себя новыми лаврами. А все мои приобретения состояли в огнестрельной ране, дыре в ребрах и сломанной руке.[408] – Ист невесело рассмеялся. – Боюсь, похвастать особо нечем. Потом я купил патент Сто первого, и… Господи, что это я так разболтался! Ах, как я рад видеть тебя, старина! Это же удивительная, прекрасная вещь! Дай-ка получше разглядеть тебя! Клянусь Георгом, вот это баки, однако!
Уж не знаю, был ли он искренен или нет. Ей-богу, у Скорохода Иста не имелось причин любить меня, а во мне при встрече настолько ожили воспоминания о том черном дне в Рагби, что я на миг забыл о том, что мы уже взрослые и что все изменилось – возможно, его мнение обо мне тоже. Ибо он, оправившись от неожиданности, был вроде как рад видеть меня – разумеется, со стороны Скорохода это могло быть притворство или попытка соблюсти приличия, а может, христианское милосердие. Я поймал себя на мысли, что оцениваю Иста. В лучшие дни мне доводилось изрядно трепать его, и я испытал удовольствие, отметив, что смогу и теперь – если уж приспичит: он так и остался намного легче и меньше меня. Впрочем, к нему я никогда не питал такой неприязни, как к его сопливому дружку Брауну. У него, у Иста то бишь, всегда было больше огня в крови, чем у прочих. Что ж, отлично: коль он намерен быть любезным и предать прошлое забвению… Нам ведь предстоит проторчать тут вместе по меньшей мере несколько месяцев.
Все эти мысли за секунду пронеслись в моей голове. «Какая низкая и расчетливая натура, – подумаете вы, – или какая нечистая совесть». Не угадали: я знаю, что не изменился за добрые восемьдесят лет, почему же другие должны меняться? Кроме того, я никогда не забываю обид – слишком много мне их довелось нанести.
Так что я не вполне разделял его радостные чувства в отношении нашей встречи, но был достаточно любезен. После того как Ист закончил расточать восторги по поводу свидания с дорогим товарищем школьных лет, я спрашиваю:
– А что скажешь об этом месте? И этом парне, Пенчерьевском?
Он на миг замер, поглядел на стену, встал и подошел к ней, нарочито громко сказав:
– Ах, ты же видишь – тут все прекрасно. Со мной обращаются хорошо, лучше некуда.
Потом знаком показал мне подойти поближе, одновременно прижав палец к губам. Недоумевая, я подошел к нему и, проследив за его указательным пальцем, заметил причудливую выпуклость в стене рядом с очагом. Выглядело так, будто в резную панель вделали маленькую воронку, которую затем прикрыли металлической сеточкой и покрасили в цвет дерева.
– Вот что, дружище, – говорит Ист. – Не хочешь ли прогуляться? У графа роскошные сады, и нам разрешают по ним гулять совершенно свободно.
Я понял намек, и мы спустились по лестнице в холл, а оттуда вышли на лужайку. Казак-часовой поглядел на нас, но не двинулся с места. Как только мы удалились на безопасное расстояние, я спрашиваю:
– Что это, черт побери, было?
– Переговорная труба, тщательно замаскированная, – отвечает он. – Я ее нашел сразу по прибытии. В соседней комнате, твоей, надо полагать, есть такая же. Наши милые русские хозяева хотят быть уверены, что мы не выкинем какой-нибудь фокус.
– Проклятье! Лживые скоты! Так они обращаются с джентльменами? Но какого беса тебе пришло в голову искать эту штуку?
