– Заткните ему пасть, – говорит Игнатьев. – Отнесите на двор. И приведите заключенного. Любого.
Мне засунули в рот тряпку и обвязали ее вокруг головы, оборвав мои мольбы о пощаде, ибо я не сомневался, что теперь, получив желаемое, он расправится со мной каким-нибудь изощренным способом. Связав руки, меня грубо вытолкали во двор. Стоял мороз, а на мне были только штаны и сорочка. Я ждал, трясясь от страха и холода, пока не появился еще один казак, ведя перед собой испуганного, грязного крестьянина с колодками на ногах. Игнатьев, последовавший за нами, спросил у казака, сминая мундштук сигареты:
– В чем виноват этот малый?
– В неуважении, господин граф.
– Отлично, – говорит Игнатьев, прикуривая сигарету.
Появились еще двое казаков, неся причудливого вида скамью, напоминавшую коня на очень коротких ножках и с плоским верхом. При виде ее заключенный вскрикнул и попытался бежать, но его поймали, сорвали одежду и уложили на скамью лицом вниз, примотав ремнями локти, колени, пояс и голову. Так он и лежал, голый и неподвижный, вопя от ужаса.
Игнатьев кивнул одному из казаков, и тот передал ему странный черный моток, сделанный из чего-то очень сильно напоминавшего блестящую лакрицу. Граф взвесил его в руке, потом подошел ко мне и набросил моток мне на шею. Я вздрогнул от неожиданного прикосновения, и был удивлен тяжестью этой штуки. По знаку Игнатьева ухмыляющийся казак медленно стянул ее с моих плеч, и я, пока она, словно кошмарная черная змея, скользила по мне, догадался, что это огромный бич, футов двенадцати в длину, толщиной с мое предплечье у рукояти и сужающийся к концу до ширины шнурка от ботинок.
– Тебе приходилось слышать о нем, – негромко произнес Игнатьев. – Эта штука называется кнут. Пользоваться им запрещено. Смотри.
Казак встал напротив скамьи с завывающей жертвой, ухватил кнут обеими руками и перекинул его через плечо, так что дальний конец оказался далеко за спиной, в снегу. А потом ударил.
Видел я порки и, как правило, наблюдал за ними не без удовольствия, но это было нечто ужасное, невообразимое. Дьявольская штуковина прорезала воздух со звуком, напоминающим паровой свисток, и скоростью, почти неуловимой для глаза. Раздался резкий, как пистолетный выстрел, треск, сдавленный крик боли, и казак оттянул кнут назад для нового удара.
– Погоди, – говорит Игнатьев и поворачивается ко мне. – Подойди.
Меня толкнули к скамье, и я едва не задохнулся, так как кляп не давал выйти рвоте. Смотреть мне не хотелось, но они заставили. Ягодицы несчастного были рассечены, словно саблей, кровь лилась ручьем.
– Это удар с оттяжкой, – объявляет Игнатьев. – Продолжай.
Еще пять посвистов кнута, пять жутких щелчков, пять рассекающих ударов – и снег вокруг скамьи весь пропитался кровью. Самое ужасное, что жертва была еще в сознании, издавая ужасные животные звуки.
– А теперь, – продолжает Игнатьев, – полюбуемся на эффект удара плашмя.
Казак замахнулся в седьмой раз, но теперь он не хлестнул кнутом, а как бы позволил ему с хлопком опуститься поперек спины своего подопечного. Раздался неприятный звук, как будто кто-то шлепнул мокрой тряпкой по камню, но жертва даже не пикнула. Бедолагу отвязали, и когда его истекающее кровью тело подняли со скамьи, я заметил, как неестественно оно прогибается в середине.
– Убийственный удар, – заявляет граф. – Существуют разные мнения, сколько простых ударов может вынести человек, но удар плашмя всегда является смертельным. – Он повернулся ко мне, потом, спокойно покуривая, поглядел на залитую кровью скамью, словно размышляя о чем-то. Наконец Игнатьев бросил окурок в снег.
– Внесите его внутрь.
Меня, полубесчувственного после пережитого потрясения, опустили на стул, Игнатьев сел за стол и взмахом руки указал всем на выход. Прикурив новую сигарету, он негромко сказал:
– Это была демонстрация, устроенная в вашу честь. Теперь вы знаете, что вас ждет; помимо прочего, у меня появится возможность выяснить, сколько ударов с оттяжкой способен выдержать сильный здоровый мужчина, прежде чем умрет. Единственная ваша надежда избежать подобной участи состоит в согласии выполнять все мои указания, так как у меня есть для вас дело. В противном случае, вы немедленно подвергнетесь бичеванию кнутом.
С минуту он молча курил, ни на миг не сводя с меня глаз, я же глядел на него, как кролик на удава. Больше всего напугало меня даже не само зрелище бойни, а то, что Игнатьев обрек этого бедолагу на смерть исключительно ради того, чтобы произвести на меня впечатление. И я знал, что пойду на все, на все, что угодно, лишь бы избежать этого ужаса.
