– Скороход, – заскулил я. – Во имя любви к…
– Тише, – говорит он, закрыв мне ладонью рот. – Не терзай себя, не время! Я дойду… может, одна из лошадей сгодится… если нет – ты помнишь тот Большой забег в Браунсовере? Я добежал тогда, добегу и теперь, Флэш, ради тебя! Они меня не поймают! Старый заяц из Рагби уйдет от своры русских гончих – я обещаю тебе, и ты будешь болеть за меня! Я это сделаю: для тебя и для Вали – в память о ваших жертвах!
– К черту Валю, и тебя тоже! – пропищал я. – Ты не можешь уйти! Не можешь бросить меня! Ладно – она, она ведь русская, а я – англичанин, свинья ты этакая! Помоги, Скороход!
Но сомневаюсь, что он меня слышал. Ист наклонился и поцеловал меня в лоб. Я почувствовал, как скупая мужская слеза упала мне на чело.
– Прощай, старый друг! – говорит он. – Да хранит тебя Бог! – И вот он уже бредет по снегу к пристяжной лошади.
Высвободив ее из упряжи, Ист поспешил прочь, держа путь к зарослям кустарника, я же скулил ему вслед:
– Скороход, умоляю, не бросай меня! Ты не можешь: ты же мой старый школьный приятель, бессердечный сукин ты сын! Пожалуйста, вернись! Я умираю, будь ты проклят! Я приказываю тебе – мой чин старше твоего! Скороход! Пожалуйста, помоги!
Но он ушел, а я остался – придавленный, плачущий, едва дышащий под страшной тяжестью. На лицо мне падал снег, а холод пробирал до печенок. Я умру от холода, если они не найдут меня. А как умру, если найдут? Я пытался выкарабкаться, мучаясь от пронзающей боли, и тут услышал приглушенный стук копыт и крики – эти проклятые русские голоса доносились от овражка.
Позвякиванье сбруи и топот приблизились; с другой стороны саней заржала лошадь, и я со стоном зажмурил глаза. Я ждал мучительной боли, с которой острие пики вонзится в мою грудь. Лошадь фыркнула прямо надо мной, я вскрикнул и открыл глаза. Из седел на меня взирали два всадника – закутанные в меха фигуры в мохнатых казачьих шапках, надвинутых на брови. Свирепые усачи спокойно продолжали таращиться.
– Помогите, – простонал я. –
Один из них подался вперед.
Его рука вскинулась, я тщетно пытался спрятать голову. Череп расколола жгучая боль, и меня поглотила черная бездна.
Мне кажется, что жизнь моя была полна высшей справедливости – это выражение любят использовать чернорясые, чтобы замаскировать то злорадство, которое они испытывают, видя как какой-нибудь предприимчивый малый попадает впросак. Им бы доставило такое удовольствие – заявить елейный голоском, что я подорвался на собственной петарде, заложенной под Арабатом, и возразить было бы нечего. Вынужден согласиться: не выкинь я из саней Валю, Ист меня бы ни за что не бросил. В нем бы возобладали привязанность ко мне и уроки старой христианской школы, оттеснив военный долг на второй план. Но моя выходка в отношении его возлюбленной привела к тому, что он легко забыл про узы товарищества и братской любви, прикрывшись долгом – все эти его благочестивые разглагольствования о том, как-де ему жаль оставлять меня, являлись не чем иным, как лицемерным бредом, призванным успокоить его собственную совесть.
Знаю я этих наших истов и томов браунов. Такие никогда не чувствуют себя счастливыми, если их мораль не подвергается искушению, и дайте им лишь увериться, что они сделали правильный, христианский выбор – и им станет наплевать на всех остальных. Эгоистичные скоты. И чертовски ненадежные к тому же. Вот на меня вы можете положиться при любых обстоятельствах: я бы доставил новости Раглану, руководствуясь исключительно трусостью и самолюбием, и мне печали нет до Иста и Вали. Зато наш благочестивый Скороход не мог оставить меня, не посокрушавшись должным образом. Странно, не правда ли? Они и по сию пору губят нас своими сантиментами и моралью.
А уж тогда он расквитался со мной пополной. Если вы принадлежите к описанным выше персонам, испытывающим наслаждение, видя как закоренелый негодяй плюхается носом вниз в уготованную для него яму, вам доставит истинное удовольствие наблюдать ситуацию, в которой оказался старина Флэши. Поглядите, вот он я: с полузасохшей раной на голове, сломанным ребром, грубо перевязанным сыромятными ремнями, завшивленный после недели в вонючем подвале форта Арабат и с недобрым предчувствием внутри, вызванным видом капитана Николая Павловича Игнатьева.
