Так что представьте себе Флэши во всем блеске пятидесяти трех лет, важного иностранного гостя, старого боевого товарища и заслуженного офицера, с сединой на висках, но без брюшка, достойного такого названия, стройного, как кипарис, и вообще живого олицетворения галантного кавалера, запечатлевающего свои поздравления на румяных щечках новоиспеченной миссис Шеридан во время свадебного приема в саду ее батюшки. Малыш Фил, сияющий, как медный грош, но одновременно выглядящий так, будто плюхнулся в реку и дал мундиру высохнуть прямо на теле, подвел меня к Шерману, которого я почитал за ученого дикаря, и шуту Поупу, стратегический талант которого состоял в умении проигрывать битвы, а затем провозглашать их своими победами. С ними был здоровенный грубый детина с баками, как у прусского юнкера, по имени Крук.[1090]
– И как, разрази меня гром, ухитрюсь я не пускать их в Черные Холмы? – рокотал он. – Там уже десять тысяч старателей, бредящих золотом. И я им должен сказать: «Ну-ка, ребята, бросайте свои самородки и топайте себе домой»? – Да они слушать не станут!
Шеридан представил меня. Я выразил интерес, о чем ведет речь мистер Крук, и был введен в курс дела.
Выходило, что несколькими годами ранее Вашингтон заключил с индейцами сиу договор, дарующий последним право на вечное пользование Черными Холмами дакотов – местом, которое сиу почитали своей Валгаллой. Ни одному белому поселенцу не дозволялось селиться там без разрешения индейцев. Но теперь там нашли золото (заслуга научной экспедиции под эскортом Кастера, если быть точным), старатели хлынули в Холмы, краснокожие возмутились, и Крук получил приказ выставить захватчиков вон, причем живо.
– Можете себе представить, сэр, – жаловался мне генерал, – что ответит мне какой-нибудь прошедший огни и воды золотоискатель, когда я предложу ему, свободнорожденному американцу, убираться подобру-поздорову с американской земли? Даже если я заставлю его уехать, он тут же проскользнет назад. И не мне судить его, сэр: отогнать их от золота – все равно что отобрать кость у собаки.
– Несмотря на все договоры, – мрачно вставляет тут Поуп.
– Договоры – чепуха! – фыркает Шерман. Он так и остался тем самым угрюмым, неотесанным служакой, который, если припоминаете, заявил, что война – это ад, и доказал слова делом. Интересно было видеть, что минувшие десять лет ничуть не смягчили его. – Только это и слышу от скользких политиканов и обчитавшихся Библией лицемеров в Вашингтоне, да еще добродетельных старушек, образующих фонды в защиту наших «краснокожих братьев». «Как смеет наше бессовестное правительство попирать договоры?!» Но никто и словом не обмолвится про нарушения со стороны индейцев, никто, господа! Мы гарантировали сохранение за ними Черных Холмов, все так. Но они гарантировали нам поддержание мира. И как держат свое слово? Творят разбой на дорогах, скальпируют поселенцев, рвут друг друга на части после каждой пляски солнца! Много ли из них переселилось в резервации, кто мне скажет?!
Поуп потряс жирными щеками и заявил, что, насколько ему известно, несколько тысяч краснокожих прибыли в филиалы агентства[1091] и ведут себя мирно.
– Да что вы говорите! – восклицает Шерман. – Видели данные Бюро по делам индейцев, нет? Из пятидесяти трех тысяч сиу
Он ушел, а Крук покачал головой.
– В одном Шерман прав: нет смысла вооружать племена, пока наши собственные солдаты страдают от недостатка амуниции. Кому-то придется заплатить за эту политику рано или поздно, и я боюсь, что этот кто-то будет носить синий мундир и получать тринадцать долларов в месяц за охрану границ своей страны.
