Можете себе представить мое состояние, когда, я тусовался между деревьями и кустами, думая о своей дальнейшей судьбе? Я был не просто возмущен происходящим и зол на все на свете, я был повергнут в шок. Посланный урками, я приехал из Москвы в Ростов, делал все, что от меня требовали воры, и в конце концов меня же подозревают в измене! Это было уже слишком!
С одной стороны, если ты честен, то чего бояться? – может подумать читатель. Ведь рано или поздно правда непременно восторжествует и все станет на свои места. Но, к сожалению, зачастую в жизни все происходит не так, как хотелось бы. Родившись чуть ли не на улице и общаясь в основном с махачкалинской босотой, я никогда не сталкивался с таким явным проявлением предательства. Но меня, честно говоря, тревожила не сама эта непонятная мне измена одного из тех, с кем я делил последние две недели кусок хлеба, а то, как эти события могут отразиться на моем будущем. В то время у нас с этим было строго. Малейшее пятнышко в биографии – и путь в воровское сообщество был заказан.
Много раз я сталкивался на своем веку с порядочными людьми, которые между собой подозревали всех и вся, но, когда дело доходило до сходняка, они обламывались. В чем причина, спросите вы? Она проста. Кто-либо из урок, присутствовавших на сходняке, спрашивал претендента на воровскую корону:
– А ты разобрался до конца с таким-то случаем? Все ли ясно босоте?
– Нет, но там все ровно, – отвечал претендент.
– Вот и реши его, бродяга, чтобы все мы знали, что ты чист, как кристалл, тогда и вход в семью для тебя будет зеленой улицей. А пока не обессудь, придется подождать. Сам должен понимать – чистота наших рядов превыше всего, а дурной пример заразителен.
Так что меня можно было понять, ведь и я в скором будущем собирался «поднимать свой вопрос». И сейчас, когда я пишу эти строки, глядя на себя, того юного босяка, через тридцать лет, то, откровенно говоря, не могу винить себя даже на старости лет. Любой другой на моем месте думал бы так же.
За полчаса ожидания никто из нас не проронил ни единого слова. Мы молча тусовались по двору, думая каждый о своем. Наконец на крылечке показался Лысак и позвал нас в хату. Как только мы вошли, нам сразу же бросился в глаза большой финский нож с красивой костяной рукояткой, воткнутый почти в середину почерневшего от времени дубового стола, с которого Лысак заблаговременно сдернул скатерть. Мы остановились у двери и повернулись в сторону Котла, который сидел теперь на топчане, свесив на пол ноги и держась за край тахты обеими руками. Он смотрел в пол, будто хотел просверлить его взглядом. При нашем появлении он поднял голову и тут же, без всяких вступлений, тихим, но уверенным голосом начал заранее приготовленную речь.
– Однажды в тобольской крытой мне на глаза попалась очень любопытная книга. Там говорилось о психологии человека, его достоинствах и недостатках и о многом другом, очень интересном и увлекательном… Вот вы все трое – карманники, и руки, точнее, пальцы рук значат для вас больше, чем для обыкновенных людей. Они – ваш хлеб, ваше будущее, ваша жизнь, в конце концов. Поэтому сейчас вы будете рубить друг другу именно пальцы: не спеша, по одному, а мы с Лысаком тем временем будем за вами наблюдать и думать над тем, кто же из вас та падла, из-за которой приходится калечить двоих достойных и порядочных людей. Начнем с самого старшего. Давай, Хохол, начинай…
Делать было нечего, приходилось выполнять требования уркагана. Слова вора среди бродяг не обсуждаются и не критикуются, тем более в такой щекотливой ситуации, когда от малейшего неверного движения зависело твое будущее. А на карту и было поставлено именно оно. Так что мы с Арбузом молча положили руки на «плаху» и, затаив дыхание, ждали, чем же все это кончится. Еще о чем-то соображая, прекрасно помня о том, что левой рукой краду чаще, чем правой, я выставил вперед именно правую руку, тогда как Арбуз протянул левую.
Хохол выдернул из стола нож, посмотрел как-то странно нам в лица, а затем неожиданно размахнулся и ударил им по моей руке. Глаз я не закрывал, точно помню, только чуть отдернул руку, поэтому нож и зацепил лишь край среднего пальца и воткнулся в стол, который уже успел обагриться моей кровью. Я схватился за кисть руки, сжал ее и стоял бы так, если бы не подоспевший Лысак. Он встал с дивана, по дороге вытаскивая из кармана огромный носовой платок, и, перевязав им мой палец, стал накладывать жгут на кисть руки, отводя меня в сторону от стола. Боли я пока еще не чувствовал, а вот злость была, и еще какая злость, но понять, на кого, в тот момент мне было не по силам.
