Мужчина пошел к большим железным воротам, за которыми виднелась только высокая острая крыша с железной совой на конце. Мне не нужно было ничего говорить, за мной не надо было наблюдать. Он знал, что в моей голове не возникнет и мысли о побеге. Мои ноги сами плелись за ним. И вот ворота распахнулись. Передо мной появился огромное черное здание, не похожее ни на одно из тех, что мне доводилось видеть вживую, по телевизору или где-то еще. Железные прутья, по всей видимости, окрашенные сажей, оплетали все здание целиком. На первый взгляд дом выглядел старее всех построек этого города и прекрасно подходил для съемки фильмов ужаса. Однако, как я выяснил позже, этому зданию было не больше тридцати лет, а построили его по чертежам нашего Учителя.
Вокруг дома было посажено много ярких цветов, но вся их красота непонятным образом блекла и не вызывала ничего, кроме тоски. Алые розы казались увядшими, а зеленые деревья иссохшими. Эта серая аура пронизывала все вокруг. Территория школы, к слову, была внушительных размеров. Мы шли по каменной дороге мимо качелей, фонтанов, лавочек – все это можно было назвать целым парком. Там вдалеке, между ветвей плакучих ив, жило настоящее волшебство. Оно пугало меня, но в то же время манило. Я не знал, что ждет меня впереди, и впервые познал надежду. Мы молча приближались ко входу в школу, мое сердце билось все чаще, ноги дрожали и отказывались идти.
Огромные двери распахнулись почти без скрипа, я оказался внутри. Здесь было еще мрачнее. Сильно пахло лакированным деревом, все было чересчур большое и слишком красивое. За все время я не встретил ни единой души, за исключением кучи кошек, свободно слоняющихся повсюду. Единственные звуки, которые доходили до меня, – наши с Учителем шаги и мяуканье. Тяжело было поверить, что в здании находится еще кто-то помимо нас. Чем дальше мы уходили, тем страшнее мне становилось. Возникло желание убежать как можно быстрее, но дверь, к сожалению, уже захлопнулась. Да и бежать мне было некуда. Больше у меня не было дома, меня никто не ждал, я остался совершенно один.
По огромным ступеням мы поднялись наверх. Здесь не было кучи комнат, как внизу. Был один лишь длинный коридор, в конце которого виднелась дверь. Каждый стук, издаваемый каблуками Учителя, прояснял мой разум. Нет здесь волшебства – лишь боль и страдание. Весь путь для меня был подобен жизни, и вот теперь я встал у ворот смерти. Сильная рука схватила меня за запястье и забросила вовнутрь той единственной комнаты в конце коридора. Я не издал ни звука. Последний раз он с отвращением взглянул на меня, в его глазах не было жалости. Дверь громко захлопнулась, и тьма поглотила свет. Мне не было страшно, мне не было грустно. Одно лишь задевало мое сердце – я не мог рисовать, не мог даже видеть свои образы. Они бесследно исчезали во тьме, неузнанные, неуслышанные, словно люди. Я хотел их хотя бы увидеть, я бы запомнил их и обязательно нарисовал, но кто-то решил по-другому. Возможно, им было больно оттого, что мне пришлось их оставить. Возможно, они проклинали меня. Но я ведь этого не хотел. Не я их создал.
Не знаю точно, сколько я просидел, уставившись на то место, откуда в последний раз сочился свет. Хотелось реветь во все горло, как я делал это раньше, но страх перед Учителем брал верх. Еще эта непроглядная темнота. Она не особо пугала меня, но я был всего лишь маленьким ребенком и не решался двинуться с места. Кажется, начался дождь. Непрекращающиеся стуки отбили последнее желание что-то предпринимать. Я очень медленно согнул ноги в коленях, надел на них свитер и крепко обнял самого себя. В горло словно вонзили кинжал, по щекам потекли горячие слезы. Мне хотелось одного – исчезнуть из этого мира. Я не надеялся получить от кого-то помощь, не надеялся на чудо и жаждал лишь освобождения.
Но параллельно этой горечи внутри меня что-то рвалось наружу.
Такое уже случалось со мной, однако в этот раз оно не могло пробиться дальше моего разума, не могло завладеть моей душой. Я был в полусне. Происходящее не казалось мне реальностью. Даже некоторые сны кажутся правдоподобнее. Я прекрасно ощущал свои конечности: вот мои руки, вот мои ноги – я их чувствую, как чувствовал всегда. Холод, усталость, голод – все это было внутри меня, но где-то в глубине и не тревожило мои мысли. Жажда рисовать все усиливалась. Уже было невозможно терпеть. Я забывался и хотел кричать, однако удавалось лишь разинуть рот. Страх не давал моему истеричному воплю просочиться наружу. Все, что у меня получилось издать, – это жалкий шепот похожий на тот, что издает мумия, когда ей давят легкие. Я начал покачиваться взад и вперед, как умалишенный. Ни минуты, ни секунды больше я не хотел находиться здесь, но никакого выхода передо мной не возникало. Я был один: в этой комнате, в этом мире, в этой вселенной.
