Автор многое множество лет не был в Одессе, любимом городе его детства, так что не в курсе, как там теперь с курением: мало ли что, вдруг и туда докатилась борьба с этой, несомненно, вредной, но для людей его поколения широко распространённой привычкой, мода на здоровый образ жизни и прочие современные извращения городской западной цивилизации. Но когда он в Одессе бывал часто, лет пяти-пятнадцати, курили там очень и очень многие. Город морской, вольный – не привыкли тогдашние одесситы к тому, чтобы им моду на поведение извне устанавливали, так что если кто из них и не курил, то исключительно из своих собственных личных, чисто одесских соображений, и это в городе признавали и уважали. Как, кстати, было и со всем прочим: даже трезвенники и девственники в Одессе иногда встречались, хотя и с теми, и с другими было совсем трудно: не пить и не заводить романы в Одессе могли только самые завзятые чудаки. Впрочем, были и такие. К примеру, автору были известны старые девы, которые вместо детей заводили себе кучу кошек. Тоже были члены семьи…
К слову, именно в одной из таких семей, где жили в старинной квартире, забитой антикварной мебелью, Таня и Роза – две сестры дедушкиного сослуживца, моряка-подполковника, дяди Миши Земшмана, одного из самых весёлых, шебутных и замечательных людей, которых автор только знал, знакомство с которыми во многом сформировало в детстве его характер, автор столкнулся с тем, что у него на кошек оказалась сильная аллергия. С тех пор проверял многое множество раз – она не только присутствовала, но и периодически, при встрече с очередным котофеем повышенной пушистости, взрывалась, как триста тонн тротила. Исключениями не были ни коты друзей, ни коты и кошки брата, притом что последние к автору, то ли по каким-то своим причинам, то ли как к ближайшему родственнику хозяина, испытывали искреннюю любовь и всячески её демонстрировали, стараясь примоститься на коленях, влезть на спинку кресла, в которое садился – к голове поближе, или хотя бы просто потереться о ноги.
Эффект всегда был сокрушительным: сильнейший насморк, льющиеся из глаз потоком слёзы и непрерывное чихание оглушительного регистра. Сделать с этим было ничего нельзя, так что больше часа в компании с котиками находиться не рекомендовалось. Визиты к брату из-за этого всегда были короткими, причём самым обидным было то, что его котов и кошек автор искренне любил и за ушком их чесал с удовольствием. Главным потом было не забыть вымыть руки с мылом и ни в коем случае до этого не потереть, забывшись, начинавшие болеть глаза. Впрочем, за этим всегда пристально следила мама. У неё было мало бзиков, но проверка на обязательное мытьё с улицы или после поглаживания домашних животных рук, незабывание дома носового платка и съедение хотя бы по кусочку всего, что она готовила к приходу и приезду гостей, были обязательными пунктами программы. Готовила она превосходно и гостей любила, но отличалась до такой степени нарочитой скромностью, что тем становилось даже как-то неловко.
Друзья до сих пор вспоминают её знаменитое «курица сегодня особенно НЕ удалась», которое резко контрастировало со вкусом самой курицы, которая у неё бывала только мягкой, ароматной и в высшей мере аппетитной – другие блюда у мамы никогда не встречались. Когда хор возмущённо возражавших хозяйке гостей убеждал её в том, что курица как раз удалась как нельзя лучше, пирожки замечательные, салат оливье и винегрет – объедение, а кекс с изюмом или залитый плотным толстым слоем вкуснейшего шоколадного крема двухэтажный сметанник вообще ни с чем не сравнимы, она успокаивалась и могла немного расслабиться. Впрочем, ненадолго. Любила она волноваться по пустякам. При этом когда она сталкивалась с настоящими проблемами, характер у неё оказывался железным. На все свои многочисленные операции она шла без малейших нервов и отходила от них легко и не жалуясь, на пожары, потопы и эвакуации особого внимания не обращала и вообще ни по какому поводу не заморачивалась. Зато боялась мышей.
Каким оно было замечательным – старшее поколение, прошедшее войну! Они тащили по жизни кучу одинокой родни и дружили по-настоящему: приехать можно было к кому угодно в любой час дня и ночи в любом количестве. Всем были рады, всех кормили до отвала, поили чаем и укладывали. Не хватало спальных мест – стелили на полу, по этому поводу никто не заморачивался. А поскольку мы жили в Москве, гостиниц в городе тогда было мало, и не заехать в гости к знакомым было никак нельзя, поток гостей в доме не останавливался. Папа нашу квартиру на Кутузовском называл караван-сараем. Впрочем, тогда заезжали и к малознакомым: как-то у нас неделю жила милая девочка из Днепропетровска, которая, позвонив в дверь, представилась и сказала маме: «Мой дедушка ухаживал за вашей бабушкой. Можно у вас остановиться?» Папа, правда, когда это выяснилось, тихонько посмеиваясь, маме сказал: «Но он же на ней не женился!», за что был награждён суровым взглядом.
