Весною я был откомандирован инспектировать симбирских лашманов и вернулся в Казань уже в исходе мая.
На следующий день по приезде я отправился к Екатерине Алексеевне. Город, который я оставил еще в снегу, было не узнать. В каждом дворе цвела сирень. Улицы были выстланы опавшим черемуховым цветом. Тени от деревьев переливались на дощатых заборах. Пойма Казанки, еще не вошедшей в берега, казалась настоящим морем, и далее было видно начало и конец дождя, приближавшегося к Казани темным густым пологом.
Весь двор загромоздили подводы. Крылосовы переезжали в деревню, и я обрадовался, когда мне сказали, что барышня еще дома.
Всюду была суета, прислуга таскала барские вещи, свои пожитки, на телегах привязывали мебели. В доме по пустым комнатам сновали мужики в сапогах, на паркете валялись клоки сена, веревки.
Еще издали я услышал ее голос. Екатерина Алексеевна отчитывала за что-то буфетчика, который укладывал в ящики посуду. В дорожном платье она стояла посреди пустынной комнаты, по которой сквозняк гонял сено, обрывки бумаг, залетавшие с открытого балкона лепестки яблонь, и пересчитывала ящики, а кругом сверкала в солнечных лучах поднятая сапогами пыль. Я окликнул ее. Екатерина Алексеевна обернулась и, увидев меня, обрадовалась больше, чем я мог ожидать. Она подбежала ко мне, обняла, поцеловала в щеку.
– Ну вот и вы! – засмеялась она. – А я уж боялась, что мы не свидимся! Где вы пропадали столько? Я так скучала без вас! Честное слово!
– Вы извините, Екатерина Алексеевна, я не вовремя.
– Ах, замолчите, милый Ларионов! Как можете вы быть не вовремя? Идемте скорее в сад, а то у меня от этих сборов голова идет кругом! Это не люди, а бестолочи, чуть недогляди, и все разобьют, испортят или оставят что-нибудь!
Мы вышли в сад. Здесь было свежо, при малейшем ветерке с яблонь валило, как из подушки, и воздух звенел от пчел. Она взяла меня под руку, и мы пошли по песчаной дорожке.
Она рассмеялась.
– А вы знаете, Александр Львович, ведь я выхожу замуж за Орехова.
Я остановился.
– Более, смотрите, какая тут красота, в этом саду, даже не хочется уезжать!
Наконец я пришел в себя.
– Что вы делаете, Екатерина Алексеевна, зачем, опомнитесь!
Она стала трясти яблоневые ветки, и ее обсыпало лепестками. Она снова рассмеялась.
– Что ж в том такого? Буду помещицей, вроде вашей сиротки. По крайней мере этот сумасшедший меня любит.
Я схватил ее за руку.
– Это невозможно! Что вы такое говорите? Зачем вам это!
Екатерина Алексеевна вырвала руку, лицо ее вдруг сделалось злым.
– Замолчите сейчас же! Что вы понимаете? Что вы вообще можете понимать?!
Она взбежала по лестнице в дом.
Я постоял немного, потом отправился к себе, на Нагорную, уже грозился пойти дождь.
