– Жюли! Зачем ты сделала это? – спросила я, когда мы вернулись в классную после обеда.
– Что сделала? – так и встрепенулась горбунья.
– Куда ты дела Фильку?
– Фильку? Я? Я дела? – вскричала она, вся бледная и взволнованная. – Да ты с ума сошла! Я не видела Фильки. Убирайся, пожалуйста…
– А зачем же ты… – начала я и не докончила.
Дверь широко распахнулась, и Матильда Францевна, красная, как пион, влетела в комнату.
– Очень хорошо! Великолепно! Воровка! Укрывательница! Преступница! – грозно потрясая руками в воздухе, кричала она.
И прежде чем я успела произнести хоть слово, она схватила меня за плечи и потащила куда-то.
Передо мною замелькали знакомые коридоры, шкапы, сундуки и корзины, стоявшие там по стенам. Вот и кладовая. Дверь широко распахнута в коридор. Там стоят тётя Нелли, Ниночка, Жорж, Толя…
– Вот! Я привела виновную! – торжествующе вскричала Матильда Францевна и толкнула меня в угол.
Тут я увидела небольшой сундучок и в нём распростёртого на дне мёртвого Фильку. Сова лежала, широко распластав крылья и уткнувшись клювом в доску сундука. Должно быть, она задохнулась в нём от недостатка воздуха, потому что клюв её был широко раскрыт, а круглые глаза почти вылезли из орбит.
Я с удивлением посмотрела на тётю Нелли.
– Что это такое? – спросила я.
– И она ещё спрашивает! – вскричала или, вернее, взвизгнула Бавария. – И она ещё осмеливается спрашивать – она, неисправимая притворщица! – кричала она на весь дом, размахивая руками, как ветряная мельница своими крыльями.
– Я ни в чём не виновата! Уверяю вас! – произнесла я тихо.
– Не виновата! – произнесла тётя Нелли и прищурила на меня свои холодные глаза. – Жорж, кто, по-твоему, спрятал сову в ящик? – обратилась она к старшему сыну.
– Конечно, Мокрица, – произнёс он уверенным голосом. – Филька напугал её тогда ночью!.. И вот она в отместку за это… Очень остроумно… – И он снова захныкал.
– Конечно, Мокрица! – подтвердила его слова Ниночка.
Меня точно варом обдало. Я стояла, ровно ничего не понимая. Меня обвиняли – и в чём же? В чём я совсем, совсем не была виновата.
Один Толя молчал. Глаза его были широко раскрыты, а лицо побелело как мел. Он держался за платье своей матери и не отрываясь смотрел на меня.
Я снова взглянула на тётю Нелли и не узнала её лица. Всегда спокойное и красивое, оно как-то подёргивалось в то время, когда она говорила.
– Вы правы, Матильда Францевна. Девочка неисправима. Надо попробовать наказать её чувствительно. Распорядитесь, пожалуйста. Пойдёмте, дети, – произнесла она, обращаясь к Нине, Жоржу и Толе.
И, взяв младших за руки, вывела их из кладовой.
На минуту в кладовую заглянула Жюли. У неё было совсем уже бледное, взволнованное лицо, и губы её дрожали, точь-в-точь как у Толи.
Я взглянула на неё умоляющими глазами.
– Жюли! – вырвалось из моей груди. – Ведь ты знаешь, что я не виновата. Скажи же это.
Но Жюли ничего не сказала, повернулась на одной ножке и исчезла за дверью.
В ту же минуту Матильда Францевна высунулась за порог и крикнула:
– Дуняша! Розог!
Я похолодела. Липкий пот выступил у меня на лбу. Что-то клубком подкатило к груди и сжало горло.
Меня? Высечь? Меня – мамочкину Леночку, которая была всегда такой умницей в Рыбинске, на которую все не нахваливались?.. И за что? За что?
Не помня себя, я кинулась на колени перед Матильдой Францевной и, рыдая, покрывала поцелуями её руки с костлявыми крючковатыми пальцами.
– Не наказывайте меня! Не бейте! – кричала я исступлённо. – Ради Бога, не бейте! Мамочка никогда не наказывала меня! Пожалуйста! Умоляю вас! Ради Бога!
Но Матильда Францевна и слышать ничего не хотела. В ту же минуту просунулась в дверь рука Дуняши с каким-то отвратительным пучком. Лицо у Дуняши было всё залито слезами. Очевидно, доброй девушке было жаль меня.
– А-а, отлично! – прошипела Матильда Францевна и почти вырвала розги из рук горничной. Потом подскочила ко мне, схватила меня за плечи и изо всей силы бросила на один из сундуков, стоявших в кладовой.
Голова у меня закружилась сильнее… Во рту стало горько, и как-то холодно зараз. И вдруг…
– Не смейте трогать Лену! Не смейте! – прозвенел над моей головой чей-то дрожащий голос.
Я быстро вскочила на ноги. Точно что-то подняло меня. Передо мной стоял Толя. По его детскому личику катились крупные слёзы. Воротник курточки съехал в сторону. Он задыхался. Видно, что мальчик спешил сюда сломя голову.
– Мадемуазель, не смейте сечь Лену! – кричал он вне себя. – Лена сиротка, у неё мама умерла… Грех обижать сироток! Лучше меня высеките. Лена не трогала Фильку! Правда же не трогала! Ну, что хотите сделайте со мною, а Лену оставьте!
Он весь трясся, весь дрожал, всё его тоненькое тельце ходуном ходило под бархатным костюмом, а из голубых глазёнок текли всё новые и новые потоки слёз.
– Толя! Сейчас же замолчи! Слышишь, сию же минуту перестань реветь! – прикрикнула на него гувернантка.
– А вы не будете Лену трогать? – всхлипывая, прошептал мальчик.
– Не твоё дело! Ступай в детскую! – снова закричала Бавария и взмахнула надо мною отвратительным пучком прутьев.
