– Ну вот, слава Богу, вы и вернулись, Елена!
– Вернулась на сегодня. Вечером я уеду снова, – произнесла я и помимо желания торжествующими глазами обвела окружающих.
– Куда? Как? Почему? – послышалось отовсюду.
Тогда Анна выступила вперёд и объяснила, в чём дело.
Едва только она успела произнести: «Леночка моя сестра и останется жить с нами», – как вдруг громкое всхлипывание послышалось из угла залы:
– Бедный Пятница! Бедный Пятница! Где твой Робинзон?
Я сразу догадалась, кому принадлежала эта жалоба, и бросилась утешать бедного мальчика. Но вдруг что-то жалкое, маленькое, беспомощное и больное преградило мне дорогу.
– Лена, Лена! – вскричала Жюли, падая передо мною на колени. – Если ты уйдёшь, Лена, я опять стану гадкая горбунья-уродка и забуду всё то хорошее, чему научилась, глядя на тебя.
И она умоляюще складывала ручонки, вся дрожала от волнения, ловила мои руки и целовала их.
В одну минуту и мой милый Пятница очутился подле.
– Не смей уходить, Ленуша! Не смей уходить!.. Я люблю тебя… Я не пущу тебя, слышишь, не пущу!.. Умру с горя… У меня снова припадки начнутся… От тоски будут припадки, и я умру, – лепетал он сквозь слёзы, бросаясь ко мне.
Ниночка, стоя подле матери, тоже кусала губы, глядя то на брата, то на сестру. Тогда Жорж подошёл ко мне, легонько ударил меня по плечу рукою и, глядя куда-то в сторону, произнёс, усиленно посапывая носом:
– Ты, может быть, из-за нас и оттого, что мы тебя задирали, не желаешь оставаться и уходишь. Так, ей-богу же, я Нинку вздую, если она хоть раз тебя Мокрицей назвать посмеет, а если сам, то язык себе откушу – вот что. Ведь ты уезжать вздумала из-за наших щелчков. Остроумно! – И, не выдержав больше, он отвернулся в угол и захныкал не хуже Толи.
Я взглянула на дядю. Он смотрел на меня печальными, скорбными глазами и не говорил ни слова. Только руки его были протянуты ко мне и в глазах было столько мольбы, что я не вынесла больше.
– Я остаюсь! Я остаюсь с вами! – вскричала я, не помня себя, обнимая зараз и дядю, и Жюли, и Ниночку, и Толю. – Я остаюсь! – рыдала я. – Я здесь нужнее… да, да, нужнее. И Жюли я нужна, и Толе, и всем… Прости, прости меня, Анна!
Молоденькая графиня приблизилась ко мне, обняла меня, и её прекрасные глаза светились.
– Ты права, Лена, – произнесла она тихо, – у меня тебя ждёт вечный праздник, а здесь ты должна быть утешением. Здесь ты нужнее. Я так и скажу папе. Иначе ты поступить не можешь. – И она протянула мне свою маленькую ручку.
– Спасибо, девочка, я глубоко ценю твою жертву, – произнёс дядя и горячо поцеловал меня.
Тётя Нелли кивнула мне головой и произнесла ласково:
– Я и не думала, что Елена такой чудный, благородный ребёнок.
Жюли душила меня поцелуями, в то время как просветлевший Толя кричал:
– Да здравствует Пятница! Да здравствует Робинзон!
