Прах Семилетова остался в его родной земле. Другому донцу -- Мамантову -- судьба не дала и этой скромной радости. Герой рейда, которому "Times" посвятила передовую статью, умер в Екатеринодаре, в полном забвении, окруженный полупрезрением, полуненавистью. Газеты посвятили его смерти шесть строк неудобочитаемого петита, беженцы, собиравшиеся в дальнейший путь из агонизирующего Екатеринодара на юг, к морю, рассеянно спрашивали при виде похорон: "Почему столько войска? Мамантов? Это какой же? Ах, знаменитый! Тот, что в Тамбове спирт раздавал! Почему же гроб заколоченный? Ага, и он от сыпняка. Скажите, значит не уберегся..."
Шесть месяцев назад он был самым популярным человеком во всей России. Советские газеты наполнялись "бандитом Мамантовым", вместе с городами центральной России он завоевывал и великорусские пословицы: "Как Мамантов на голову", "не было ни юнкера, а вдруг казачий генерал", "нежданный Мамантов хуже татарина"... Даже толстозадый мальчик при витрине Ростовского Освага, презиравший все и всех и долгое время выдававший кудрявого мичмана за адмирала Колчака, на этот раз смутился, задрал желтый шнур до города Серпухова, долгое время слюнил какой-то плакат, а потом пристукнул его к окну. Оказался человек, явно срисованный с Плевненских портретов Скобелева, только без орденов, и гигантские усы, сильно терявшие свою прелесть оттого, что их концы стерлись под слюной толстозадого мальчика.
Прошел месяц. Военные обозреватели всех осважных газет на тысячи ладов убедили нас, что набеги Мюрата, Гадика, Шеридана, Стюарта ничто в сравнении с рейдом Мамантова, забравшегося в тыл противника на 800 верст, что на Курском вокзале поезда совнаркома стоят под парами, ибо задержать Мамантова уже немыслимо. Инженеры Владикавказской дороги частным образом принялись высчитывать количество и стоимость взорванных Мамантовым мостов и испорченной колеи, но, добравшись до астрономических цифр, махнули рукой -- "еще неделя -- и каждую реку придется пассажирам вплавь переплывать". А известия, приходившие от самого Мамантова, поражали противоречием и оригинальностью. К первому за пять лет привыкли, второе смущало: так, из Воронежа Мамантов уведомлял донского преосвященного, что посылает на украшение Новочеркасского храма столько-то пудов золотых риз, а для личных удобств владыки коляску с кровными рысаками. Мамантов, конечно, герой, и о нем "Times" пишет и сам король справляется, но все же удобно ли ограбить один храм ради другого и подобает ли владыке пользоваться "военной добычей"? Рысаки не собаки, на кличку не откликаются, но кое-какие приметы, однако, существуют...
Дальше дела пошли ускоренным темпом, Москву Мамантов по "стратегическим соображениям" брать не пожелал и, обремененный многоверстным обозом, двинулся к родным пенатам. С трудом у Коротояка ему удалось отбиться от Буденного; в этом сражении полегла большая часть так называемой Тульской дивизии, составленной из крестьян центральной России; ей быда предназначена тяжелая задача -- защищать переправы. Пока тянулся обоз, нескончаемый, трудно переправимый, отнимающий массу провожатых, -- Туляки дрались...
Наконец корпус вернулся в Донскую область. Корреспонденты, выехавшие навстречу, на ст. Кантемировку, полюбовались разнообразием привезенных из рейда вещей: от шифоньеров до клеток со скворцами было широко представлено все русское хозяйство. Оденьгах и камнях много говорили, но показывать не показывали. Героям рейда был предоставлен небольшой отпуск; нагруженные военной добычей, они разъехались по станицам, предвкушая радость использования приобретенного за шесть недель боя. Из отпуска вернулось не более одной трети: для остальных смысл войны был изжит. А запугать их было нелегко: они привыкли видеть смерть на чересчур близком расстоянии. "Не хочу" означало действительно -- "не пойду".
Распустив исполинские, единственные в мире усы, Мамантов бросился с головой в открывшиеся пред ним радостные пропасти. Вечера с англичанами, вечера с французами, вечера с итальянцами; что говорят -- непонятно, но пьют серьезно. Вечера с донскими парламентариями, вечера с поклонницами, вечера с офицерством; все понятно: и этикеты, и тосты, и легкие обещания.
Корреспонденты набросились на-него как коршуны. И сколько пришлось поработать донским цензорам, чтобы из вороха гранок вытравить откровенные признания генерала! В результате от рейда для печати осталась лишь сторона военная, бравурная; экономические последствия и наблюдения политические были уничтожены от первого слова до последнего -- и публикой читались в списках, причем каждый читавший от себя прибавлял щедрой рукой пули, единицы, яркие детали. Через неделю, когда списки широко разошлись, рейд Мамантова вошел в народную душу в виде путешествия Али-Бабы в наполненную кладами пещеру разбойников. К Мамантову повалили с подписными листами, предложениями случайных дач, выгодных имений, исключительных партий товара. Генерал распушил усы еще больше, влез в салон и уехал опять на фронт.
