Вот и вчера -- раскрыл "Матэн". Гляжу: письмо с Кавказа. Ага, то, что надо. Кто пишет: Одетт Кен... Так! Год 1920, весна, лето, город Тифлис, а если по нашей особой живой хронологии: Деникин уже уехал в Лондон, Кривошеий еще не приезжал в Севастополь.
Длинная, нескладная, руки, как плети, плечи прокалывают легкий батист, синие-пресиние круги под глазами, если б не единственный, только француженке присущий подъем ноги -- бился б о заклад, что встретил англичанку, путешествующую по директивам Thomas Cook and C°...
В войну прожила немало времени в Алжире, о нравах, литературе, верованиях малоисследованных племен написала книгу, по-женски добросовестную, по-мужески тягучую, долбящую, самовлюбленную. На закате закавказских республик, -- повстречавшись в средиземном море с кораблем Деникина, -- приехала в Тифлис и преисправно сувала нос всюду, куда только звали. А звали часто, настойчиво, архилюбезно. Ибо в стране, где вино пьется с утра и с колыбели, свежий человек немедленно превращается в мираж, репортеры становятся Рошфорами, помощники присяжных поверенных -- Гамбеттами. На Головинском проспекте Одетт Кен за одну неделю выросла до размеров г-жи де Сталь. Г-жа де Сталь открыла новую Германию, г-жа Одетт Кен откроет никому не ведомую Грузию.
С ней носилось правительство, ей устраивались этнографические поездки в забытые уезды, где каждый камень говорит о стародавней Иверской земле, о жизни мученического подвига: здесь слег авангард христианства.
Частные люди, со всей широтой и легкостью, какие возможны только на Кавказе, дарили ей редкие мингрельские книги, доставали рукописи на пергаменте, приносили ковры, вытканные в тоске Дарьярского ущелья неведомыми рабынями прошлых столетий и изумительные щиты с латинскими надписями, занесенными сюда быть может крестоносцами... И случилось все то, что должно было случиться.
С экспансивностью романской женщины, поэтессы, старой девы Одетт Кен за какие-нибудь две недели стала яростной грузинской патриоткой. Ужасались ее бывшие кавалеры, британские офицеры, футболисты, охотники и лаун-теннисисты. Один, старый майор -- убивший еще до июля 1914 года свыше 500 лисиц -- сказал, что с тех пор, как основалась Ligue of Condamnations, его вообще ничто не удивляет. Все пошло к радикалам и к чертовой матери. Принц Уэлльский из пяти выстрелов промазывает три, а у вице-короля Индии такой слабый back-hand, что он не в состоянии принять чуть-чуть низкого мяча...
Тем временем Одетт Кен присутствовала на бесконечных банкетах в ее честь. В гостинице "Ориант", где дряхлый метрдотель помнил первые годы Воронцовского правления с дебелой красавицей -- покойной графиней, грузинские писатели и политические деятели соревновались в цветах восточного красноречия. Одетт Кен оказывалась тем самым Аполлоном, который время от времени спускается на землю и посещает далекие страны; ее книга о Грузии сыграет исключительную роль в истории познания Востока; со времени книги Клоделя о Китае ничего подобного не появлялось и т. д. и т. д.
Прекрасная страна, прекрасное вино, прекрасные миражи!
Наступал 1921 г. Большевики были у самой Куры. По Тифлису металась Одетт Кен; потрясая плечами, ключицами, руками, она кричала, что Романский мир не допустит уничтожения оазиса, сокровищницы героического христианства, родины Руставелли. Языком, отточенным всеми исканиями Готье и его школы, она предсказывала новый крестовый поход.
Миссии укладывали чемоданы, колесо вертелось: за неделю до конца приехал "Кривой Джимми", и у Дорбази заиграли "Сильву". Потом пришел Левандовский и разграбил родину Руставелли; захватил и ковры, и иконы, и книги; ковры продал, иконы разбил, книги сжег.
Грузия пила чашу до дна; Горийский уезд увидел картины, пред которыми побледнели ужасы прошлогоднего землетрясения. Нужен был четырехлетний опыт "очистки городов" от контрреволюционных элементов", нужно было, чтобы "золотое сердце" успело создать свою школу... и весь этот запас садизма по рецепту, мести по канону упал на головы наивных веселых обитателей страны миражей...
Верный друг грузинского народа -- Одетт Кен -- осталась в Батуме, она не захотела "покинуть вторую родину в дни скорби". В "Матэн" она послала обстоятельное письмо, где все объяснила.
"Сахар подешевел", "население в восторге", "вот, наконец, люди", "Грузия вздохнула полной грудью", "нет смысла ехать во Францию, самая счастливая страна в мире теперь здесь -- в лоне свободы", "как только поправят мосты, я вернусь в Тифлис..."
...Люди трех правительств, проживающие в Париже, потрясены поступком Одетт Кен, как отцеубийством, как отравлением единственного ребенка...
Я утешал, как мог, но самому себе, на газетном коврике, сказал: "Закончена еще одна глава познания Запада Востоком и Востока Западом". Как хорошо и ясно, что Одетт Кен написала свое письмо. Мужчины в аналогичных случаях не пишут в "Матэн". Верные старые друзья, преданные мужчины, подписывают ордера на отправку парохода с беженцами, "реэвакуируемыми на честное слово республики советов..."
III
