В последний раз мудрого мужа совета я видел 28 апреля 1920 года на станции Кобулеты под Батумом. В самом сердце английской оккупации добрый аджарский народ (для республики которого британский профессор набрасывал проект конституции) взорвал железнодорожный мост, и всем едущим -- в том числе и Уордропу -- пришлось месить около двух верст под тропическим дождем, по зловонной грязи полей орошения. Верховный комиссар тщетно пытался защититься легоньким летним зонтиком. Шумные сильные струи заливали его с ног до головы; грязь текла по добродетельному лицу неоцененного Вильсона...
Едва-едва вытаскивая ноги из вязкого поля, я все же с большим заслуженным удовлетворением наблюдал профессора. Это был достойный финал двухлетней английской работы в России. Начали вымпелами в Одессе, танками в Новороссийске, манифестами в Батуме, кончили в Кобулетской грязи.
Честный тропический ливень растворил последний мираж; в утреннем парном тумане очертания дредноутов на рейде сливались с горизонтом и казались беглыми дождевыми облаками...
IV
Теперь осень -- осень 1921 года. Я сижу на коврике в тихой уличке Auteuil. Здесь некогда герой Мопассановского "Notre Coeur" разыскивал квартиру для свиданий с госпожей Мишель де Берн...
В двух шагах от моего дома жили братья Гонкуры, а если спуститься к реке, в конце широкой проезжей улицы красный кирпичный особняк с зелеными всегда закрытыми ставнями. Прохожие пугливо озираются и ускоряют шаг: здесь живет Дейблер, человек, который в наследство от знаменитого отца получил искусство нажимать кнопку гильотины...
Мишель де Берн, братья Гонкуры, Дейблеры, отец и сын. Какая снится жизнь!.. И все же, право, в этом сне столько векового быта, столько традиций, которых лучше не ломать, столько счастливых предрассудков... Пусть уж спящие не пробуждаются...
...Полтора года назад в Тифлисе была почти такая же тихая улица и был ковер много лучше теперешнего парижского... Напротив, в большом белом доме жил человек: Киров -- посол самой свободной в мире страны. На доме висело все, что полагалось: серп и молот, часы приема и список новых декретов, Р и С и Ф и еще раз С и еще раз Р...
Раза два в неделю Киров выходил на балкон второго этажа, из первого этажа на мостовую выходили подозрительные люди в новеньких костюмах и от имени грузинского пролетариата просили высказаться великого посла... Он не заставлял себя долго просить и заводил шарманку.
В нескольких шагах от Кирова, в другом большом доме, жил посол одной из самых несвободных в мире стран, жители которой по странной своей тупости не спешили однако переселяться в страну товарища Кирова. У этого посла тиранов были денщики, добрые веселые парни, с оливковыми глазами, с воображением Тартарена на Альпах. К концу речи Кирова они неизменно выбегали, апплодировали и кричали: "Bravo, bravo!.." Им было неудобно, что чужой человек не встречает сочувствия; языка его они не понимали, но... "monsieur est tout-à-fait charmant..." {месье совершенно очарователен
Вечером Киров писал в Москву, что у него есть серьезные проверенные доказательства близости мирового пожара... и вечером посол тиранов писал в Европу, что с большевиками едва ли стоит говорить, они идиоты и болтуны, и это, вероятно, навсегда...
А через неполный год оба снова встретились на далеком Северо-Западе, где не было ни тропических пальм, ни реки Куры, ни славного "Навпареули No 66", после бутылки которого каждый верит в то, что ему приятно. Но такова уж черта страны товарища Кирова: ее послы привозят горячий бред. На северной конференции он заседал и снова писал о близком пожаре; и посол тиранов, который и здесь оказался верховным комиссаром, писал в свою очередь то же, что писал из Тифлиса, из Омска, из Севастополя: с большевиками едва ли стоит говорить, так как по проверенным показаниям господина, только что переплывшего Финский залив, советская власть переживает ущерб и т. д....
Вот от этого сна хотелось бы проснуться. Вышвырнуть газеты, изорвать коврик, пустить в глаза атропин -- лишь бы не видеть кавказских миражей...
Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной,
Напоминают мне оне
Иную жизнь и берег дальний...
О, это голосистые красавицы Гавас-Рейтера!..
ГИБЕЛЬ НАДЕЖДЫ
...В душе моей, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит...
I
"Я зажигал фонарь и в роли Диогена оправлялся на поиски человека: в Одессе его не было..." (В. В. Шульгин, "1920 год")
Не было его не только в Одессе; за полгода до появления записок В. В. Шульгина, в агонизировавшем белом Крыме, в вагоне тогдашнего штаба армии, тогдашний диктатор, надрываясь, кричал своему генерал-квартирмейстеру: "Где же честные люди, где, Герман Иванович, умные честные способные люди, где мне их взять?.." Врангелевскому "Герману Ивановичу" оставалось последовать примеру Тургеневского Увара Ивановича: сложить руки на животе, поиграть перстами и сказать: "Будут..." Будут? Но когда? Где? Каким образом? Из каких слоев? Ибо еще задолго до Перекопских дней, в прощальном Феодосийском приказе, Деникин многозначительно подчеркивал:
