Записки мерзавца (сборник) полностью

   После кровопролитнейшей франко-испанской битвы в 1811 году, на поле сражения, среди трупов и конской падали, был найден изорванный томик Монтэня. Окровавленная шелковая закладка открывала страницу со следующими строками: "...Всякое существующее правительство лучше грядущего уже тем, что оно существует. Добиваться счастья переменой правительства -- не значит ли болезнь лечить смертью..."

   "...Математическую литературу поручик Р. знает хорошо, к сожалению, поверхностно. Он ведет даже список сочинений, в своем роде index librorum prohibitorum, {перечень нежелательных книг (лат.).} -- которые считает бесполезными: не признает математической физики и теории Sophusa Lie. Против всего этого можно горячо спорить, что я и делаю в часы досуга. Общее у нас то, что оба мы религиозны. Он с восторгом вспоминает, как старушки-монашенки объясняли ему, ребенку, сущность Софии-премудрости Божией..."

   Помечено: "3 января 1920 года, ст. Кущевка Кубанской Области, артиллерийская база..."

   Через одну страницу другие слова: "У Батайска-на-Дону открылся вид на Ростов. Вот знакомые очертания... Там -- они, там -- совдеп. И с холодной твердостью хотелось пустить туда тяжелый снаряд: Ростов перестал быть городом, населенным людьми..."

   Обе цитаты из книги, озаглавленной: "На Москву!". Автор -- профессор В. Даватц, младший фейерверкер бронепоезда "Грозный", поступивший добровольцем в армию Деникина на Рождестве 1919 года, когда уже определился окончательный разгром белого дела.

   После стольких орлих и кондотьерских ликов на исходе Деникинской эпопеи мелькнуло измученное лицо, новейшего бедного рыцаря...

   Полон чистою любовью,

   Верен сладостной мечте,

   А. М. Д. своею кровью

   Начертал он на щите...

   После стольких диктаторов, перелетов, комбинаторов появился мечтатель. Не тот действенный, испепеленный, монолитный, какими были Корнилов и его плеяда. Не казак, не мальчик из кадетского корпуса, не офицер-мститель... Даватц вышел из недр поколения, мечтавшего об активизме, не нашедшего утоления и в мировой войне, спокойного в дни побед, трепещущего в ночь поражений...

   В маленькой кабинке орудия бронепоезда ярко горит печка. На скамьях, на табуретках дремлют офицеры. Профессор в английской шинели сидит и вспоминает: "...Я всегда любил сидеть перед камином и мечтать, и мечтал я больше всего о том, как сделать мою жизнь достойной и красивой. И, тогда еще юноше, мне казалось, что жизнь моя должна быть подвигом. Во имя чего -- я не знал этого... Я знал только, что я последний отпрыск древнего баронского дома. За мною в глубь веков уходили мои предки -- наместники, верховные судьи, ученые, поглощенные изучением древних книг, военные, духовные, изощренные в тонкостях иезуитской диалектики и все они -- далекие и близкие -- требуют от меня чего-то, чтобы я был достоин их, чтобы я опять вернул их роду прежний блеск и прежнюю силу. Дед и отец порвали с Западом и затерялись в снегах холодной России; внуку надлежит здесь вернуть обаяние отдаленных веков!.. Дрова в печке весело трещат, освещая темные амбразуры для пулеметов и железные тяжелые двери нашей бронированной камеры".

   Еще месяц назад, до падения Харькова, Даватц не предполагал, что свой подвиг он осуществит в качестве младшего фейерверкера бронепоезда "Грозный". Он сидел членом управы в Харькове, занимался уездной добровольческой политикой, витийствовал на кадетских конференциях, где за отсутствием партийных родителей, уехавших в Париж, партийные дети лепетали что-то невразумительное. Глубоко штатский человек, привыкший к уюту и неге европейского комфорта, Даватц в панику эвакуации перетрусил больше, чем требовала необходимость, и уехал на два дня раньше своей управы...

   Лежа на столе какого-то вокзала, он "мучительно думал о том, что на (его) общественной репутации легло тяжелое несмываемое пятно", так как еще накануне бегства в одиночку он написал в харьковской газете свою последнюю "нашумевшую" статью, оканчивавшуюся словами: "...Если, чтобы истинно полюбить, надо оставить отца и мать свою, то теперь наступает этот час, больше чем когда-либо. И, может быть, именно теперь, когда враг торжествует, нужно не уходить в свою скорлупу, но громко и смело закричать: "Да здравствует Добровольческая Армия!.."

   Началось газетным подвигом, прошло чрез стыд, нестерпимый для "последнего отпрыска древнего баронского дома", окончилось неожиданно для всех, а более всего для самого Даватца, поступлением на бронепоезд...