На третьи сутки человек из Москвы не выдержал характера -- Париж взял свое, лед оттаял и язык развязался. Если нужно собрать все, что он сказал, передал, выплакал, в одно слово -- апатия... Или, как писал Мережковский в "Больной России": "Головка виснет..."
"Знаете, как я в Москве жил? Пришли бы ко мне и сказали -- протяни руку к другому краю стола и дело в шляпе, жизнь устроена! -- я бы ни за что не протянул. Потому что не верил в спасение, потому что ненавидел и ваше спасение, и... своего бога... Рассказали бы мне о парижском гран-при? Плюнул бы в глаза, какой уж тут гран-при, когда на завтра назначен мировой пожар!.. Сижу, бывало, у себя в комнате, в совнархозе проклятущем. Прибегает дежурный холуй из компартии, сует ордер -- и лебезит: товарищ и все пр., короче говоря, чтоб я ему ордера не задерживал: не то он товар получил, не то куда ехать хочет... К черту! Перемигнулся с приятелем-адвокатом: не выдавай, Константин... И пойдет этот ордер в путешествие, вылежится под сукном до желтизны. Холуй и туда и сюда. Видит, дело плохо, опять к нам. Я ему и брякни: "Вы вот, товарищ, сытый ходите, а нет того, чтобы представителям трудящегося народа курицу или утку приволочить..." -- "Что ж это, -- говорит холуй, -- взятки хотите борзыми щенками брать? " -- "Да уж не вашими пятаковскими, вы, чем в судьи рядиться, поторопитесь с куренком..." Холуй побагровел, заметался, а к вечеру притащил таки курицу, худющую, легче пуха, но на суп годится... А вы говорите -- Маяковский... Нет, и мы иной раз не зеваем. Вот у Константина, моего приятеля, дочь на содержание к буденовцу пошла -- у нас их теперь кентаврами зовут, так после усмирения Антоновцев у Константина почитай месяц со стола масло и сахар не сходили... Почему бежал? За душу страшно стало. Подкатил такой ком, так горло перехватило, ни говорить, ни плакать. Слезы в глазах, и чувствую, что еще неделя -- две, какого-нибудь холуя обязательно удушу, а тогда разговор короткий... Да и уехал я чистейшим экспромтом. Послали в Петербург, в командировку. За день у всех сволочей перебывал, к вечеру двинул по старой памяти, но, понятно, пешедралом на Стрелку... Ну, а там сами чувствуете, что за картина. Финский залив, белая ночь и все подобное. Возврата нет. "Утону, погибну, но переберусь на ту сторону". В общем, счастливо обошлось. Патруль нам вслед разок пальнул, но и то для проформы больше... Первого финна увидал, бросился на него и целовать хотел, тот аж шарахнулся... ну тогда я у него молока купил и о дороге справился..."
...Все есть на Монмартре. Женщины на любой вкус и выбор, веселые кафе с кабинетами, кабаки с поэтами семидесятилетнего возраста, карусели, ходящие паром и электричеством, музеи, где демонстрируют последствия сифилиса, светящиеся отели, где сифилис получают... Всюду побывал человек из Москвы. Посмотрел, понюхал, подумал и спросил, робко: "А где ж l'Humanité?.." Провели его и в "l'Humanité"... Там ротационные машины заставляли ходором ходить потолок, стекла, скамьи, лестницы. Жирные свежие листы вылетали прямо на руки звонкоголосым мальчишкам и, когда солнце вылезло на Монмартрскую гору, весь Париж уже знал, что Марсель Кашэн еще раз пожалел несчастную погрязшую в буржуазность Францию, которая никак не может завести у себя république des soviets {Советскую республику
Человек из Москвы прочел и вздохнул...
"Вы чего?" -- "Да завидно как-то, легко стервец деньгу зашибает..."
X
В подвале отеля "Мажестик" четыре недели подряд несколько сот бывших людей спорили на тысячу разнообразнейших тем. Выдавать концессии или не выдавать? Признать отделение лимитрофов или отстаивать принцип федерации? Предрешать форму правления или не предрешать? Как быть с армией? Надо помочь, а денег нет. Пока что отправили приветственную телеграмму и много раз вставали при упоминании слова "армия"...
Были моменты трогательные. Старый московский барин князь Долгорукий в поношенном бумажном костюме, в дырявых ботинках, взошел на кафедру с приветом Франции, с благодарностью за прошлое, с верой в будущее. О настоящем усталый человек вежливо промолчал: в Галлиполи все сокращался и сокращался тот жалкий паек, который заработали тульские мужики, спящие в долинах Сольдау, на полях Галиции, на дорогах исчезнувшей Шампани...
Были моменты смешные и жалкие: куцый доцентик Ольденбург в продолжение многих часов мямлил какую-то вялую канитель о монархических чувствах русского народа, о грядущей реакции, о суровом режиме реставрации... Прошел месяц, и бледнолицый беженец перекочевал в Берлин на роли пророка из ренегатов при берлинской монархической листовке. Человек попал наконец на свою полочку...
