С этой стороны: Деникин не поладил с Польшей, потому что она хотела Ягеллоновых границ, а он считал ниже "достоинства солдата" обещать то, что придется взять обратно... Для борьбы нужны были деньги, но он не хотел заключать заем по "невыгодному курсу" и "предавать Россию". Польша отошла, от безденежья фронт был разут-раздет, и от "великой единой неделимой" остались лишь торжественные корешки пятитысячных. В голове диктатора должно быть нечто менее всего похоже на "достоинство солдата..."
Колчак не исправился до конца. Золото, имевшееся у него, он
Но вторая Россия была обречена и в великом, и в малом. Умирать она сумела лучше, чем ей удавалось жить. И весь героизм второй России исчерпывается равнодушием пред дулом винтовки, хладнокровием на плахе. У таких людей не может быть наследства. В третью Россию не войдет никто из выживших участников второй. Третья Россия, рожденная на крыше спекулянтского вагона, в подвалах всероссийской чека, на койках сыпнотифозных госпиталей -- ничего не возьмет у героического Дон-Кихотства. Шингарев и Колчак, Кокошкин и Каледин -- великие тени второй России -- не будут даже иконами в России третьей, ибо в ней икон и вообще не будет, ибо ее путь есть путь русского Люшера.
Бухарские шапочки в роли культуртрегеров; мешочники со следами от шомполов на спинах -- возродители промышленности и торговли, кровавые Жоржики -- служилое энергичное двигающее сословие!.. Какой благодарный сюжет для современного юмориста, какой поистине единственный объект для изумлений грядущих поколений!..
Менее всего хочется спорить: бог времени -- надежный бог. Не следовало бы однако даже мудрецам сегодняшнего эмигрантско-чекистского дня забывать Меньшикова -- пирожника и вора. В построении Петровской России его камни, его энергия, его сметка: а честнейшие Долгорукие все только проповедовали, все только клеймили...
V
Большой донской хлеботорговец -- старик, отдавший 60 бессонных жилистых лет своему любимому делу -- накоплению денег, -- рассказал мне замечательную историю.
Каждый год осенью, со всех краев степи к его двору тянулись возы с зерном; мужики -- скопидомы и кулаки, мужики -- конокрады и пьяницы, бобыли и середняки -- всякий люд прошел пред стариком, взваливая свои мешки на громадные весы. Один привозил пять четвертей, другой пятьдесят, третий пятьсот, но способ отметки взвешенных мешков практиковался для всех один и тот же. В качестве фишки за взвешенный мешок служил серебряный двугривенный, который потом нужно было предъявлять в кассу: сколько двугривенных, столько раз кассир уплачивал по полтора рубля...
"И вот, -- с блаженной улыбкой повествовал старик, -- на этих двугривенных я себе все дома и баржи понастроил".
"Как так?"
"Очень просто, в девяносто девяти случаях из ста, каждый мужик -- богач ли, кулак ли -- норовил несколько двугривенных утаить. Задним умом он смекал, что тут, пожалуй, убыток получается, но уж таков русский человек -- раз он пятьсот двугривенных сразу получил -- не может пяти-шести не утаить!.. Спрячет их за голенище, я прихожу в контору и, чтоб сразу радости не показать, рычу -- что ж ты, сукин сын, я ж тебе больше дал. Никак нет, -- говорит, изволите ошибаться... Ну для виду покричишь маленько -- а опосля с каждого двугривенного один рубль тридцать копеек профита..."
