– Нет, что ты, не надо денег, – категорично говорит Колан. Потом вздыхает мечтательно и хитро смотрит на меня, произнося почти скороговоркой: – Бегал далеко, на большую дорогу, там долго стоял, большую машину ждал, замёрз совсем, жаль согреться нечем.
И тут я вспоминаю, что у меня в багажнике лежит бутылка хорошего коньяка, презентованная мне кем-то. Сам-то я не пью, вот она и лежала там невесть сколько.
– Есть чем согреться, – говорю я и вижу, как широкое лицо Колана расплывается в улыбке. – У меня в багажнике пара коробок чая, ты зелёный любишь или чёрный? Сейчас спустимся к Александре Ивановне, заварим чаёк – согреешься. – Взглянув на моего друга, я понял, что шутка не удалась. У него отвисла челюсть, и из рук выпала лыжная палка.
– Да шучу , шучу, есть коньячок, – смеюсь я и достаю бутылку из багажника.
Колан берёт бутылку, смотрит на этикетку шевеля губами, пытаясь прочесть название. Затем скручивает пробку, нюхает и делает глоток, потом еще один.
– Хороший коньяк, однако. Жаль тебе нельзя, ты за рулём. Мало ли… Вдруг гаишники. Колан, делает глоток коньяка , внимательно всматриваясь в чистое поле. Затем проворно суёт бутылку за пазуху. Подходит к машине, протирает варежкой залепленное снегом стекло и смотрит внутрь.
– Если хочешь, можешь открыть дверь и посидеть, – предлагаю я, заводя машину для прогрева.
– Не врёшь? – он подозрительно косит глаза в мою сторону.
– Да садись, жалко, что ли. Только, – тут я делаю паузу. – Только лыжи сними.
Колан на мгновение замирает, пытаясь понять мою шутку. Втыкает в снег палки, смотрит на свои старые, видавшие виды лыжи, снимает их и подталкивает ко мне.
– Хочешь, покатайся пока, только далеко не убегай, – говорит он на полном серьёзе, и теперь моя очередь понимать, шутит он или нет.
Колан медленно открывает дверь, нагибается и долго рассматривает салон, потом аккуратно садится. Молча и сосредоточенно разглядывает никелированные тумблеры, датчики, рычажки, проводит рукой по бархатной глади сиденья и произносит протяжно: – Однако-о-о-о-о.
Я нажимаю датчик на двери, и гидравлика плавно откатывает кресло с Коланом назад. Жду реакции.
Колан неспеша достаёт из-за пазухи коньяк и, смакуя, делает пару глотков. Медленно проводит рукой по рулю, обтянутому кожей, переводит взгляд на лыжи, лежащие на снегу.
– Хорошая машина, – задумчиво говорит Колан, похлопывая ладонью по рулю. – Жаль, проходимость плохая. Я на своих лыжах каждый день бегаю к Александре Ивановне. Ни разу не застрял.
Видя, как Колан на глазах начинает хмелеть, и боясь, что выпив ещё немного, он начнёт предлагать мне обмен, – лыжи на машину я намекнул, что хотел бы ещё успеть попариться. Хотя… Если честно, я за тот день так напарился, что никогда его не забуду.
Человек всегда рад своему здоровью. Если, конечно, оно у него есть. По определению рад. Просыпаешься утром – ничего не болит, не ноет, не ломит, не тянет. И так каждый день. Здоровый человек привыкает к такому состоянию, оно кажется ему естественным и вечным. Ни болячек тебе, ни больниц. Хотя иногда попасть в больницу даже полезно. Вернее, попасть в неё – и выйти живым и здоровым. Вот тогда только по-настоящему понимаешь, что такое здоровье. Человек из больницы выходит другим. По-иному светит солнце, поют птицы и зеленеет трава. А если бы не больница? Жил бы себе и жил, не ценя и не замечая, какое счастье быть просто здоровым. Но, как говорится, не было бы счастья – да несчастье помогло.
Не знаю, генетика родителей, регулярные занятия спортом, здоровый образ жизни (никогда не курил, спиртное употреблял мало и крайне редко), но Бог миловал меня – и я до недавнего случая не знал, что такое больничные палаты. Да и вообще, что есть наша медицина, по большому счёту, я не знал. Последний раз был в больнице в молодости, да и то с какой-то несерьёзной болячкой. Как выглядят наши современные больницы, я не очень представлял. Конечно, я слышал по телевизору о разных достижениях в области медицины, читал, что закупается дорогостоящее оборудование, строятся новые больницы и корпуса. Меняется сама система и подход к здоровью людей. Уходят старые, и на их место приходят новые министры и чиновники от здравоохранения. Всё меняется, и к лучшему. По крайней мере, в этом не раз убеждало телевидение Хотя не всё и не сразу, но меняется. Остались ещё, конечно, кое-где старые больницы, с облупившейся штукатуркой на стенах в палатах. Со скрипучими и ржавыми кроватями, с застиранными серого цвета простынями, с оборудованием начала века. Отсутствием порой самых необходимых лекарств. Есть и такое. Но всё это – где-то там, далеко, на периферии, в глубинке.
Я же жил в Москве, на здоровье не жаловался, поэтому мысли о медицине в целом и о больницах в частности меня особенно не посещали. Говоря иногда о здоровье с друзьями или коллегами, я три раза плевал через плечо, стучал костяшками пальцев по столу, говоря: «У меня, слава богу, с этим всё в порядке».
