Кстати сказать, Харитонов таким, каким он вышел в "Русских людях", сложился у меня из двух первоначальных впечатлений: из одной услышанной мною эвакуационной фразы — "Мои вещи без меня — всегда вещи, а я без моих вощей — дерьмо", фразы, которую сказал на вокзале в минуты эвакуации муж жене, и из моих воспоминаний о Грузинове — таком, каким я увидел его в тот день в Феодосии.
После разговора с Грузиновым я встретился в типографии с Мартыном Мержановым, и мы пошли с ним говорить с моряками, которые первые высаживались здесь с десантом. Они, как мы узнали, продолжали находиться здесь, в городе, весь их отряд состоял при комендатуре.
Комендатура помещалась на одной из нижних феодосийских улиц недалеко от гавани. Она словно в воображаемый геометрически точный круг была вписана в несколько воронок от бомб, разорвавшихся в этот день и накануне. Все стекле были побиты и заткнуты мешками, а внутри комендатуры горели коптилки. Внутри было тесно, входили н выходили люди. В городе в качестве комендантской роты властвовали те самые морячки из отряда Айдинова, которые остались живы и не ранены после того, как в первую ночь десанта первыми зацепились за берег.
В комендатуре я несколько часов разговаривал с командиром отряда Айдиновым, с комиссаром Пономаревым и с несколькими бойцами. В этих людях еще не остыл веселый задор после удачного десанта, но в то же время они очень устали за эти дни и были обозлены бомбежкой, которая все не прекращалась и, казалось, никогда не прекратится.
Думаю, что я не преувеличу, если скажу, что из-за этой злости и беспомощности перед лицом непрекращающейся бомбежки почти у всех людей в городе было в тот день нервное настроение. И, пожалуй, именно поэтому, стараясь преодолеть свой страх и желание, сделав дело, живым и здоровым уехать отсюда восвояси, я расспрашивал людей особенно дотошно и неторопливо. Потом мне это сослужило хорошую службу. Я их расспросил о десанте во всех деталях, и именно поэтому очерк под названием "Последняя ночь", напечатанный потом в "Красной звезде", кажется, получился неплохим.
Не забуду этой ночи...
В шесть часов вечepa, когда уже стемнело, а я кончил свои разговоры, нам с Мержановым сказали, что вскоре должен сняться с якоря и уйти в Новороссийск какой-то пароход, уже забыл его название. Мы пошли на пристань. Выгрузившееся с какого-то парохода пополнение шло по улицам, оглядываясь на хлопающие двери и громыхающее от ветра железо.
Мы с Мержановым не дошли до пристани примерно метров триста, как вдруг впереди грохнуло несколько сильных взрывов, поднялся столб пламени, и, когда мы подошли еще ближе, выяснилось, что пароход, на котором мы собирались отплыть, не пойдет. Услышанные нами взрывы были результатом того, что одна из бомб попала ему в корму.
Немного постояв на пристани в малоприятном соседстве со штабелями выгруженных на нее боеприпасов, мы вернулись обратно в комендатуру, чтобы узнать там, не пойдет ли сегодня что-нибудь еще.
В комендатуре, глядя на ночь, стало совсем тесно: люди спали вповалку на полу и на диванах. В ожидании коменданта я тоже прикорнул, подложив под голову диванный валик, и, как потом оказалось, проспал целый час. Вернувшись, комендант нацаралал нам на бумажке несколько слов и сказал, что где-то у мола — где точно, он не знал — стоит "морской охотник", который через час или полтора должен сняться и пойти прямым ходом в Новороссийск.
Мы снова двинулись на пристань. Хотя с точки зрения реальной опасности за время войны бывали часы и дни гораздо более страшные, но я, наверно, долго не забуду этой ночи. То ли у меня расходились нервы, то ли я устал после всех поездок последнего времени, то ли слишком много думал о том, что женщина, которую я очень хотел увидеть, должна со дня на день оказаться в Москве, и эта ночь, может быть, была последней опасностью, которая отделяла меня от этой встречи, а, в общем, наверное, от всего этого, вместе взятого, я испытывал в ту ночь гораздо большую боязнь и даже страх, чем со мной обычно бывало.
Когда мы во второй раз вышли из комендатуры, было совершенно темно, ни зги. Мы дошли до пристаней, недалеко от которых, словно два маяка, продолжали гореть два разбитых бомбами парохода. Правее, на другом конце пристаней, виднелись еще два зарева повыше — это были зажженные бомбами дома. Феодосийская гавань была как бы в полукольце этих маяков, ориентируясь на которые немцы беспрерывно бомбили.
Мы брели вдоль пристаней. Все было загромождено обломками, ломаным и рваным железом, мятыми, изуродованными нефтяными и бензиновыми баками, сорванными железными крышами пакгаузов. Во тьме мы каждую минуту проваливались в какие-то дыры, наступали на железо, падали. Мы бродили по этой части пристани около часа, так и не обнаружив тут ничего похожего на "морской охотник".
