Немцы тогда как раз взорвали мосты на Висле. Сразу же после этого 9-й полк 1-й Польской армии переправился на лодках через Вислу, в районе Чернякова и занял там плацдарм. Ночью советские «кукурузники» сбрасывали нам противотанковые ружья и продовольствие, а ровно в полдень на следующий день прилетели американцы, целых сто самолетов, и куда попало сбросили на парашютах контейнеры. Мы, внизу, думали некоторое время, что это свалилась с неба нам на помощь бригада парашютистов, и прыгали, и плясали, и целовались в упоении от счастья: наконец-то изменится наше положение! Но радость миновала быстро, потому что назавтра наступил обычный повстанческий день: штукас отправились после завтрака в свой обычный рейс, «коровы» начали реветь в восемь, а тяжелый миномет полуметрового калибра вообще гремел всю ночь без перерыва, как видно, его обслуживали в три смены.
Мне предстояло сегодня сесть за стол всего лишь с тремя девушками. Временная ситуация, сохранять которую нет ни возможности, ни смысла, командир без войска сидит в подвале, прислушиваясь, не рычат ли «пантеры», потому что они могут всякую минуту оказаться здесь и шугануть из своей пушечки в оконце крепости, обороняемой единственным пистолетом «вальтер» калибра 7,65. Сесть мне тоже было трудно из-за моего ранения, но, хоть это и может показаться смешным, я решил не говорить Терезе о своей постыдной ране, готовый скорее терпеть пытки, нежели подвергнуться страшному унижению. Исполненный отчаянной решимости, я подошел к столу, отодвинул стул и медленно, как это делает очень усталый человек, сел на него. Мне показалось, что я сажусь на непогасший еще костер, но все же мне удалось сдержать гримасу боли. О том, что придется вот так сидеть и беседовать, было даже страшно подумать. Я перекинул тяжесть тела на правую ягодицу — это принесло мне некоторое облегчение, и я даже улыбнулся.
— Отличные макароны! — похвалил я.— Вместе с этими помидорами они действуют гипнотически, перенося мое сознание в нереальные времена путешествия в Венецию, когда я не мог взять в рот макарон, ибо они были густо заправлены пармезаном. Но человек зреет, вкусы его меняются, и теперь, если бы мне предложили эти великолепные итальянские блюда, я с алчностью сожрал бы все и вылизал тарелки…
Я замолк, потому что Кристина вдруг начала тихо всхлипывать. Она сидела неподвижно, не касаясь еды, и только губы ее подрагивали от еле сдерживаемых рыданий. Снова близко грохнуло, подвал вздрогнул, и Баська, некрасивая девушка со следами лишая на лбу, напряженно посмотрела на Терезу.
— Ну скажи, Тереза,— умоляюще попросила она. Тереза выглядела очень похудевшей. Она все время недосыпала и пребывала в состоянии постоянного напряжения. Я часто пробовал ее успокоить, снять с нее это напряжение, шутил, пренебрежительно говорил об опасности и изображал философское спокойствие, хотя у меня самого сосало под ложечкой от страха. Но вся эта моя поза оказалась напрасной. Быть может, Тереза разгадала мою многолетнюю мистификацию, мое притворство, когда я бездарно изображал из себя монолит? Поняла, что эта фигура всего лишь гипсовая и только тоненький слой краски придает ей сходство с бронзовой? Непрерывное напряжение в дни восстания притупило мое чувство к Терезе, и, хотя я продолжал любить ее, я уже не заглядывал ей в глаза как теленок. Да и разве позволяло время, в которое мы жили, строить какие бы то ни было планы? В эти дни мы отдалились друг от друга: я играл роль командира, она сверхусердно выполняла свои обязанности.
— Может, сейчас и неподходящий момент для того, что я скажу,— вдруг торжественно произнесла Тереза,— но считай это официальным рапортом. Как командир отделения телефонисток, прошу перевести нас в сражающиеся подразделения.
— Да вы что, спятили, что ли? — завопил я.— Коммутатор же еще действует!
— Сегодня действует,— возразила Тереза.— Но завтра, если так пойдет, не будет действовать. Нас самих-то уже наверняка тут не будет. Мы не хотим дожидаться конца по подвалам.
Она смотрела на меня с вызовом. Я почувствовал себя штабной крысой.
— Хорошо,— кивнул я.— Если станет невозможным поддерживать телефонную связь, пойдете к Земовиту.
Тереза продолжала смотреть на меня. В ее взгляде было что-то похожее на жалость. Наступило молчание, только за оконцем слышалась стрельба. От коммутатора доносился приглушенный голос Иоанны, которая шутливо перебранивалась с капралом Кмицицем. Я уже давно заглотал макароны и мог, к своему великому облегчению, встать. Подойдя к коммутатору, я взял у Иоанны трубку.
— Кмициц? Что слышно?
— Яцека рубануло в ногу, и он пошел на перевязочный. Толстяк ищет, чего бы пожрать. Мы теперь сидим в разваленном домишке за школой, здесь сохранился кусочек подвала.
— А положение?
— Может, сегодня не успеют доколошматить нас,— ответил он.— Им после обеда чего-то меньше охота стрелять.
Я вернул трубку Иоанне. По ступенькам спускались двое линейщиков, осторожно поддерживая под руки вагоновожатого. Тот был очень бледен, но довольно бодро передвигал ногами.
