Я взглянул на Терезу, она вскарабкалась на дерево с ловкостью акробата. Я всегда восхищался ее физической выносливостью, приобретенной благодаря занятиям гимнастикой. Тереза молниеносно ухватила кабель и спрыгнула с ним на землю, после чего так же быстро вскарабкалась на дерево на противоположной стороне улицы, сбросила с него кабель и протянула мне оба конца, чтобы я срастил их. За все это время мы не проронили ни слова.
Мне было жаль своей загубленной любви, и при этом загубленной не по нашей вине, но сейчас мне казалось, что я уже ничего не могу сделать для нас. Наверное, я хотел бы умереть вместе с Терезой, ибо чего же, кроме смерти, я мог ожидать в этот мой день рождения? Но я даже не умел выразить своих чувств так, чтобы они не показались смешными.
Мы не были склонны тогда к пафосу и пышным фразам. Умирая, ребята не кричали «Да здравствует Польша!», как первые жертвы экзекуций, прежде чем немцы стали заливать им рот гипсом. Никто и так не услышал бы нас в грохоте взрывов. Что я мог сказать сейчас Терезе? Она же сама все понимала. Я нуждался в ее присутствии.
— Спасибо, Терезочка,— ласково сказал я и принялся соединять оборванные концы. Тереза уже приготовила аппарат, подала мне трубку и покрутила ручку индуктора: она старалась как можно лучше служить своему мужчине. На сигнал сразу откликнулась Иоанна, а через минуту с другой стороны отозвался мой друг Земовит.
— Ну наконец-то! — сказал он.
— Рад, что ты жив, Земовит! — воскликнул я.
— Привет, старик! — тепло сказал он в ответ.— Где гуляешь?
— В двух шагах от тебя. Вышли с Терезой маленько прошвырнуться.
— Может, заглянете попить чайку? Скоро пять часов. Я непременно хотел бы вас видеть.
— Постараемся,— ответил я и передал по проводу в противоположную сторону: — Иоанна, мы с Терезой у Земовита.
Когда мы пошли, я снова засеменил.
— Что это ты так странно ходишь? — спросила Тереза.— Будто краковяк танцуешь.
— Это я со страху,— ответил я.— Поджилки-то трясутся, боюсь, как бы не лопнули.
Тереза промолчала, хотя явно хотела что-то сказать. А я вдруг понял, какое сильное влияние вот уже пять лет оказывает на мою жизнь эта девушка. Обстрел значительно уменьшился, а на ближайших боевых позициях стрельба то возобновлялась, то затихала, и паузы становились все более длительными. По мостовой четверо ребят тащили полный котел супа.
Мы подходили к Аллее Независимости. На ней краснел одинокий шестиэтажный кирпичный дом. До войны его не успели достроить, и он простоял в таком незаконченном виде пять лет, пока не наступила пора и его героизма — теперь это был один из наших бастионов. Верхние этажи были разрушены, но довоенный железобетон долго сопротивлялся пушкам и бомбам. Мы спустились в окоп, который вел к дому. Из дыры на втором этаже на нас поглядывал часовой — парнишка лет пятнадцати, который, опираясь на винтовку, застыл как памятник. Лицо его, серое от грязи и пыли, выражало гордость от того, что вот он стоит — важный и нужный и что он дождался-таки того часа, когда ему больше не надо завидовать взрослым. Восстание стало событием, во время которого осуществились все его скопившиеся за годы оккупации мечты. Пятнадцатилетний парнишка с винтовкой, если и переживет войну, все равно никогда уже не возвысится до такой безграничной самоотверженности, до такого бескорыстия. Прожив годы, он сочтет эти минуты самыми важными в своей жизни, а все, что последовало потом,— всего лишь компромиссом.
Мы вошли с Терезой в подвал, где по углам спали солдаты. Сам Земовит ожидал нас в своем маленьком подвальчике, роскошно освещенном двумя карбидными лампами. У стены лежал матрас, покрытый персидским ковром, а возле круглого, в стиле «бидермайер», стола ясеневого дерева, сверкавшего полировкой, как в порядочном буржуазном доме, высились два огромных мягких кресла, обтянутых кожей. На столе в фарфоровой вазе стояли три темно-красных георгина. Не следовало ничего спрашивать и ничему удивляться.
— Очень хорошо, что вы пришли,— сказал Земовит и протянул для приветствия левую руку — правая у него была на перевязи.
— Схлопотал? — спросил я.
— Свою долю уже заприходовал,— улыбнулся он.— Рад, что вы в хорошей форме. Сейчас будет чай. Пшибыслава, мы ждем!
Последние слова он бросил куда-то в темноту подвального коридора. И оттуда сразу же вынырнула голова девушки с хорошенькой детской мордашкой.
— Несу, пан поручник!
Мы хорошо знали ее. Никто никогда не мог догадаться, с кем живет Земовит, но при нем всегда была хорошенькая девица. Пшибыслава же, как он окрестил эту девушку, потеряла свой отряд на Раковецкой; их разгромили в первый же день восстания, и она пробиралась ночью по полям в сторону Служевца. Там-то она и наткнулась на Земовита, который убеждал беглецов вернуться, поскольку на Мокотове разбили отнюдь не всех и удирать в лес некрасиво.
