Виктор вспомнил, как Лариса нашла его заначку, остаток от премии за хорошую работу, и долго кричала, что у неё нет шубы, а он, неладный, собирался купить новую удочку и катушку. У Ларисы не было ничего, чтобы ей хотелось оставить в прошлом. Она бы всё взяла с собой.
Володя просто был рад, что наконец-то встретился со старым другом, которого давно не видел. И эту встречу хотел перенести в новый год. Вернее, возможность чаще видеться, хотя это едва будет возможно. Нового назначения он не ждал, а Геннадий Андреевич точно не прилетит к нему для того, чтобы посмотреть на первый в нашей стране рассвет. Володя крутил головой, восстанавливая в памяти детали так хорошо знакомой ему комнаты.
Единственные, кто мог бы похвастаться грандиозными переменами в уходящем году, и живущие надеждой на продолжение в новом, были Геннадий Андреевич и Аня. Они сидели рядом, касаясь изредка коленками друг друга, вздрагивали при прикосновении. У Ани вмиг появлялся румянец на щеках, а ладони Геннадия Андреевича становились совершенно мокрые. Они одновременно вскакивали, предлагая положить самый вкусный на свете «Оливье» или селёдку, смущались тоже оба, когда гости нахваливали пирожки и сервировку стола. Они пригубляли после весёлых тостов Вити или Володи, боясь потерять сознания от алкоголя. Они были и так пьяны, пьяны друг другом.
На экране появились куранты. Виктор схватил бутылку шампанского, лихо содрал фольгу и начал откручивать проволоку, держащую пластмассовую пробку. «БОМ». Первый бой курантов и звук вылетающей пробки, взрезавшейся в потолок, утонули в крике – «Ура, ура, ура!» неслось отовсюду и срослось в единый радостный крик. Старинные бокалы, совершенно невесомые, наполнялись шипучим напитком, который так и норовил выпрыгнуть пеной наружу и его приходилось останавливать, прикладывая к краю бокала указательный палец, как прикладываешь его к губам, как бы говоря ему – т-сс, потише. Еще не время.
«Счастья», «здоровья», «радости», «любви», «чтобы никогда не было войны» – перебивали друг друга гости. Звенели бокалы, так стосковавшиеся по праздникам. Ведь раньше минимум раз в неделю, по воскресеньям, их доставали из серванта, протирали полотенцем и ставили на стол. И они величественно, на своих длинных изящных ножках, возвышались над тарелками традиционных обедов.
Витя, как всегда, балагурил, рассказывая анекдоты и случаи из жизни «знакомых», постепенно соловея. Всё-таки до прихода в гости он выпил далеко не один бокал, а то и рюмку. Рассказы становились «с душком», и тогда Володя, взяв на себя роль тамады, взахлёб рассказывал о красотах далёких восточных рубежей страны, о людях, которые живут не богато, но счастливо. Звал всех в гости, обещая самый лучший приём. Соломон Евгеньевич как всегда тихо улыбался, вспоминая свою вынужденную «командировку» в те заповедные места и то, как его «спасла» война, призвав как специалиста трудиться в одну из «шарашек».
Завели патефон. Пластинки были старые и сильно поцарапанные. Каждая царапина – как след и воспоминание, как бабушкины руки. В детстве Геннадий Андреевич любил лечь головой на тёплые бабушкины ладони. Они были все в морщинах, хитропереплетающихся, образующих немыслимые фигуры, которые как бы рассказывали о том, что пережили.
Танцевали вальс, неуклюже наступая друг другу на ноги, но с каждым разом кружась всё более уверенно вокруг стола. Маруся, свернувшись калачиком, давно спала на мягком диване. Её решили не будить, чтобы перенести в кровать, и стали разговаривать шёпотом.
Расходились по старшинству, как пошутил Соломон Евгеньевич. Сперва, тепло попрощавшись с Аней, долго раскланиваясь с Володей, ушла докторская чета. Оставшиеся гости смотрели им вслед, завидуя и радуясь за них, как они шли, взявшись за ручки, тяжело переставляя уставшие и больные ноги. Потом Лариса на себе выносила Виктора, который, пока не выпил всю водку, отказывался отправляться домой. Володе постелили в комнате Ани на кровати Маруси. Кровать была коротковата, и ноги неуклюже свешивались, постоянно соскальзывая с приставленного стула.
Геннадий Андреевич и Аня никак не могли оторваться друг от друга, кружась в так полюбившемся им сегодня вальсе, тихо ступая, чтобы не разбудить Марусю. «Раз, два, три, раз два три…».
– С добрым утром, пора вставать, я хочу кушать, – разбудила их Маруся, поцеловав сначала маму, а потом и Геннадия Андреевича.
С Новым Годом, с новым счастьем!
Двор у них был типичный московский. Таких дворов – пруд пруди в центре. Да почему был – он и сейчас такой, какой был тогда, когда Геннадий Андреевич впервые увидел Володю. Конечно, оба они не помнили эту свою первую встречу. Им не раз рассказывали бабушки, как дворовая песочница на долгие годы слепила, как хороший куличик, судьбы двух московских мальчишек.