Записки на досуге полностью

Выходит, что в личности Канэёси было достаточно того, чтобы назвать её вполне основательной. А потому Канэёси вовсе не пересмешник. Его ироничность не отрицает основ, но служит их утверждению. Он писал свои «Записки» на досуге, но они не являются порождением досужего человека. Не предназначены они и для читательского досужего времяпрепровождения. В конечном итоге они написаны для созидания. Созидания человека, который нравился Канэёси: по-конфуциански сдержанного и скромного, по-буддийски стремящегося к перерождению в раю, по-даосски парадоксального и ироничного, поэтически ценящего мимолётную красоту, по-человечески беседующего с другом за чаркой вина. Не слишком ли многого он хотел? Он, который осуждал всякое желание, призывал избавиться от всех земных привязанностей и утверждал, что не следует обзаводиться семьёй и детьми? Он, который в другом пассаже говорил о том, что только тот, у кого есть дети, способен ценить красоту этого мира? В мимолётных желаниях, в известной вздорности заключено своё очарование. Очарование текста, очарование личности.

Совершал ли Канэёси вздорные поступки? Мы не знаем. Но невозможно отрицать, что слово было его поступком. И в этом слове он признавал за другими право на чудаковатость. Как, например, в истории о преподобном Дзёсине, которому, с одной стороны, не было равных «в каллиграфии, учении и красноречии», а с другой — он не соблюдал правил монастырского общежития и всё своё состоянии растратил на сладкий картофель, до которого был большой охотник.

Канэёси пишет обо всём на свете, но о себе он предпочитает помалкивать. Всё видеть и оставаться невидимым — вот тот идеал мудреца, который превозносили в Китае. Этому идеалу следовал и Канэёси. Не раз и не два говорит он о том, что истинный мудрец не любит диковинного, не гонится за чудесным. Канэёси дан нам почти исключительно только в тексте, только в словах. Но выбор этих слов, их порядок так много говорят об авторе, что отсутствие местоимения «я» не может служить помехой для того, чтобы восхититься им.

Нетривиальность личности Канэёси явлена нам в предании об истории создания «Записок». Когда после кончины монаха обследовали его хижину, обнаружили, что стены её завешаны листочками, на которых он записывал то, что приходило ему в голову. Листочки сняли, соединили в произвольном порядке — получилась книга. Трудно сказать, было ли так на самом деле, но вряд ли случайно, что такую легенду сложили именно о Ёсида Канэёси, а не о ком-нибудь другом. Ведь жанр «Записок» — дзуйхицу («вслед за кистью») — пользовался в Японии огромной популярностью, и Канэёси вовсе не был его родоначальником. Тем не менее, наряду с придворной дамой Сэй Сёнагон, которая на рубеже первого и второго тысячелетий написала свои «Записки у изголовья», Канэёси стал со временем признанным классиком этого жанра. Он предполагал, что «кисть» ведёт автора за собой, он не знал «мук творчества» и бесконечных черновиков, записывал сразу и набело первое, что приходило ему в голову. Принцип «автоматического письма» был открыт на Западе лишь в XX веке, а для Китая и Японии он был освящён многовековой традицией.

Произведения, которые относятся к дзуйхицу, лишены сюжета, а потому автор лишён возможности «спрятаться» за хитросплетениями судьбы героев. Этот жанр не подвергся строгой канонизации, а потому автор не может спрятаться и за канон, как то было, скажем, в поэзии, где всякий человек, которому известны правила стихосложения, в состоянии написать мало-мальски приличное стихотворение. Единственной скрепой, на которой «держится» произведение разряда дзуйхицу, является личность писателя. В противном случае это произведение неминуемо «развалится».