– Хорошая вещь сигареты, – продолжает Джанко. – Без них и войны не было бы. Понимаешь, они слегка одуряют, ровно настолько, чтобы ты мог поддаться еще большему одурению, но не доходил до безумия. Что-то в тебе не хочет, чтобы тебя превращали в робота, в пешку, которую не жалко и которой всегда можно пожертвовать. И приходится это что-то успокаивать, заглушать небольшими дозами смерти – сном, забвением, дурманом – при помощи табака, алкоголя, женщин. Или чего бы там ни было. Приходится все время ублажать это что-то, потому что оно ужасно чувствительно. Оно возопит в тебе, если не успокоишь его вовремя.
– Ну ты зафилософствовался, Джанко, – пробую я остановить его. Напрасно. Он продолжает:
– Обычно мы его убаюкиваем по не очень серьезным поводам, но здесь положение посерьезнее, и ты вынужден усыплять это нечто всеми доступными средствами и подчас доводить его до полного бесчувствия, если уж очень солоно придется. Но беда, если ты потеряешь меру и, вместо того, чтобы усыпить его, убьешь. Ибо этим ты убьешь себя – тело твое еще будет жить, но истинная жизнь в тебе умрет, и вот самое страшное, что может случиться с тобой во всей этой дурацкой истории.
Я перестаю слушать своего напарника. Мои мысли обращаются внутрь. Иногда я все-таки задаю себе вопрос – зачем мне все это. Будто на «гражданке» не найдется тысячи и одного дела, куда более интересного, чем этот весьма специфический кровавый мазохизм. Ведь никто не гнал меня в шею, не заставлял, не гонялся с милицией и не грозил судом и расправой. Я сам, по собственной воле, освященной давними привычками не подчиняться никому, выбрал себе это занятие.
Если копнуть глубже, окажется, что причины, которыми я сам себе это объяснял, не выдерживают серьезной критики. Да, наша служба развалилась. Вина этому – демократизация в стране, или в чем-то другом, но мы вдруг все оказались не у дел. У меня не было работы. Ребята быстренько начали расходиться по службам охраны коммерческих структур. Я был занят другим. Я пытался наладить свою жизнь. Но природа не прощает отхода от своего естества. Людмила лежала в госпитале, ей делали вторую операцию на гортани. Мне нужны были деньги, и я влез в охранники господина Беркутова. Мне не приходилось выбирать. И что же? Я прогорел на службе. Беркутов оказался не тем, за кого выдавал себя. Но ведь я мог бы найти босса менее крутого, фирму победнее, которая возит греческие апельсины, а не занимается наркотиками крупными партиями. Мне не надо было рисковать, надо было играть «по маленькой».
А потом этот кровавый взрыв. Депрессия, не было работы, слонялся без дела, водил компанию с медленно опускающимися дегенератами, готовыми за бутылку к самому постыдному. Очнулся, понял, что на Земле должно быть место и для меня. И поскольку я умел хорошо делать свое дело, то это место нашлось именно здесь, в Боснии. На удивление, жизнь снайпера, поначалу показавшаяся невыносимо пресной, через некоторое время стала открываться мне во все более привлекательном свете. Нервы, издерганные опасностями московской жизни, понемногу пришли в норму, и у меня впервые за неизвестно сколько месяцев появилась возможность спокойно, без спешки и суеты, подумать обо всем, взглянуть на себя со стороны, отрешиться от вечной погони за успехами. За успехами на службе, в повышении квалификации. Умения убивать людей хватит уже надолго. На всю жизнь.
Уединенность в каморке постоялого двора дает возможность вести дневник, зашифровывая записи (на всякий случай). Эти записи помогают оценивать себя, сосредоточиваться на достижении цели, видеть мир во всей полноте и относиться к себе, как к частице этого мира, логичной и необходимой в данное время и в данном месте.
…На следующий день ко мне в комнату приходит Андрия Зеренкович. Он приводит нового напарника. Я смотрю на невысокого, коренастого, немолодого человека и начинаю улыбаться. Потом начинаю хохотать. Передо мной стоит в качестве наемника следователь по особо важным делам одного из управлений московской милиции Федор Чегодаев. Именно с ним мы заварили кашу в Москве, которую ему пришлось расхлебывать одному.
– Ты чего ржешь? – тоже хохочет Федор. Андрия не понимает причин нашего смеха, он несколько обескуражен, но не подает виду.
– Ты тоже здесь? – спрашивает Федор.
– И ты тоже! Что, коммерсанты мало платили? – спрашиваю я. В свое время ходили слухи, что Чегодаев немного нечист на руку.
– Ты же знаешь, Юрий, я взяток не беру. Иногда мне платили за услуги… Это законный гонорар, – бывший следователь перестает смеяться и начинает оправдываться.
– Ничего, Федя, сработаемся. С «босняков» взятки гладки, – размазывая слезы по глазам, говорю я.
Андрия Зеренкович понимает, что волею случая мы оказываемся знакомыми. Обстоятельства облегчают ему Процесс объяснения правил службы. Этим займусь я.
Когда он уходит, Чегодаев обижается на Зеренковича:
– И чего им надо? Я выбил десятью патронами девяносто девять очков. Почему меня определили в группу поддержки? Ведь я неплохо отстрелялся, а?
