Артем начинает говорить все увереннее.
И я смотрю на него с сожалением.
Раньше он прибегал ко мне с огромными распахнутыми на всю ширину мира глазами. Он показывал на что-то так энергично, что хрустели его маленькие косточки, и я боялся, что он вывихнет ручку.
Теперь Артем спокоен. Он подходит ко мне и хладнокровно говорит, что ему нужно.
Чем больше у него слов, тем меньше его глаза.
С каждым днем Артем теряет дар безречья.
Ведь слово – это проклятие. Фантик. Финтифлюшка. Конец пути.
Я вернулся с работы, жена с порога мне объявляет:
«Артем научился говорить, поздравляю».
Но сказала она это таким тоном, как будто на самом деле не поздравляет.
Не снимая ботинок, я побежал в детскую.
«Беги, беги», – услышал я себе в спину саркастическое.
А мне все равно.
Чего они понимают, эти женщины. Для них важно только физическое благополучие ребенка – поел, поспал, погулял.
Они заботятся только о поверхностном, об оболочке.
Забота о глубоком, духовном, им не по плечу.
Это великая миссия мужчины, отца.
Артему исполнилось уже два с половиной годика, а он все выдавал какие-то речевые полуфабрикаты. Слова выходили из него, как после ДТП – без приставок, без суффиксов, без окончаний. Иногда даже – без корней. Очень сложно общаться на языке, в котором нет корней.
Я переживал, а все вокруг утешали, приговаривая, мол, ничего страшного, он сейчас накапливает, скоро прорвет. Я все равно переживал, но уже меньше, тайно ожидая великого дня. И вот он, значит, и наступил. Значит, наконец, прорвало.
Я ворвался в детскую, оторвал Артема от его машинок и усадил на стульчик.
«Ну, говори!» – взмолился я.
«Я маму не любю, бабу не любю, дядю Колю не любю, Тику (кот Тишка) не любю».
От неожиданности я сел на пол.
Жена подошла и торжествующе застыла в дверях.
Артем посмотрел на меня, на жену, потом опять на меня и добавил контрольный в голову:
«И папу не любю!»
Сон ребенка – тайна, соизмеримая с загадкой превращения ртути в золото. Каждый родитель – немножко алхимик. Только ему известен секрет трансформации своего ребенка из текучего ртутного в застывшее золотое состояние.
На какие только ухищрения не идут взрослые ради детского сна. Одни продают почку, другие родину, третьи прячутся всей семьей в шкафу (были случаи), лишь бы малыш заснул.
Сон Артема – это целый проект. Уснул, где положили, – говорят, такие дети существуют, но это не наш случай. В идеале над сном Артема должен трудиться целый НИИ с бородатыми докторами наук. Но за неимением оного, мы пока с женой сами справляемся.
Мы применяем комплексный подход. Для ночного сна у нас одно решение, для дневного – другое.
Наше ноу-хау для ночного сна состоит в том, что сначала мы маринуем сыночка на большой взрослой кровати, лежа с ним рядом, и рассказываем ему сказки. А когда малыш засыпает, перекладываем его в собственную отдельную колыбельку. На Нобелевскую премию не тянет, согласен, зато эффективно.
Днем все еще банальнее: планшет ребенку в зубы, и сразу в свою колыбельку. Планшет – это такая современная электронная соска: она заменяет Артему и папу с мамой, и сказку, и родительскую кровать. Мы, конечно, пробовали и днем сказку, поскольку планшет, понятное дело, это зло XXI века. Но Артем – непоправимый бюрократ, как любой ребенок, и не приемлет перемены.
После того как сынок перед дневным сном у себя в кроватке вдоволь насмотрится одних и тех же роликов про распаковку киндер-сюрпризов, которых в интернете столько, словно в будущем самой востребованной профессией станет именно распаковщик киндер-сюрпризов, он самостоятельно выключает планшет, кладет его под подушку и почти мгновенно засыпает. Обычно на это уходит пятнадцать минут.
Однажды днем я сидел дома с Артемом один. Я уложил его в колыбельку, вручил планшет и ушел в соседнюю комнату на цыпочках. Дверь за собой прикрыл. Этот ритуал – как минное поле, по которому жизненно важно ходить одним и тем же маршрутом. Малейший шаг в сторону: не ушел сразу, ушел не на цыпочках, не закрыл дверь – все, взрыв, сынок отказывается спать. А дневной сон ребенка – это если не орден на грудь родителям, то как минимум медаль. За него все готовы лечь на амбразуру.
Пятнадцать минут, двадцать, тридцать, сорок. Не спит Артем, и все тут. Только через дверь слышно, как орет планшет, и кто-то в нем страстно разворачивает миллионное по счету шоколадное яйцо.
А нервы у молодых отцов – как тонкая паутинка. Она рвется так часто, что добрый паучок спокойствия не успевает ее плести. Чувствую – расхожусь по швам.
Я влетел в комнату Артема с львиным рыком, хлопнув дверью об шкаф:
«Ты будешь спать или нет?»
В этот момент где-то в пединституте икнул один будущий педагог.
Артем мирно спал, похрюкивая, не подозревая, какие нешуточные страсти бушевали вокруг.
