Таким образом решена была война против Москвы, и при этом положено было вести ее в пределах неприятельских, так как прежний способ держать войска внутри собственных границ и только обороняться от врага был осужден на основании происходящего отсюда домашнего вреда и на основании примера прошлого года. Ближайшею затем заботой была забота о денежных средствах. В сенате выбрана была коммисия для того, чтобы обсудить сколько нужно солдат для войны, и какое жалованье положить на каждого солдата. Назначена была подать на каждый лан
(югер)
по одному злоту, учреждена была подать на пиво в городах и местечках, в размере одной восемнадцатой части с продажной цены каждой бочки. Это была тяжелая подать, подобной которой до того времени никто не помнил; однако все согласились, за исключением только послов воеводств Краковского, Сендомирского и Серадского, сопротивлявшихся на том основании, что они по их словам не имели никаких полномочий насчет одобрения такого налога
[65]
. Шляхта не
[12]
хотела подать голоса ни за войну, ни за налог пока король не установит для нее судов, которых она требовала еще во время Сигизмунда Августа, и какие во время междуцарствия сама собою учредила. В древности существовала аппеляция от гродских судов к воеводским, смотря потому, к какому воеводству принадлежал город, затем аппеляция к королю на сейме. Так как Сигизмунд Август весьма редко производил суд вследствие слабого здоровья, то шляхта постоянно просила, чтобы позволено было ей постановлять судей из своей среды. Король противился этому всю свою жизнь. Лишившись таким образом надежды испросить себе эту привиллегию у короля, шляхта во время междуцарствия, прежде чем выбрать королем Генриха, между прочим предложила ему и это условие о передаче судебных дел шляхте, и тот принял оное. Вследствие этого, после отъезда Генриха, шляхта в каждом воеводстве выбрала себе из среды своей в судьи кого ей было угодно для разбора аппеляционных дел. Как и следовало ожидать, отсюда произошла большая путаница во всем. Король Стефан, заметив это, хотел, сколько возможно было, поправить испорченное и восстановить порядок и однообразие, и ради того постановил, чтобы не в каждом воеводстве был особый трибунал, но чтобы каждое большее воеводство избирало по два, а меньшее по одному делегату от шляхты ежегодно, и чтобы эти делегаты, съехавшись с начала в Петроков, от дня св. Мартина до Пасхи заседали и судили для шляхты Великой Польши, а затем от Пасхи до убора жатвы в Люблине для Малопольской шляхты. Суд в частных делах переходил при этом всецело к шляхте; в делах, касающихся государства, королевских прав или казны, он оставался по прежнему за королем, равно как юрисдикция в тех землях, которые имели свои законы и особые от других права. Некоторая остановка в издании устава (конституции) произошла от того, что шляхта
[13]
домогалась, чтобы сенаторы (паны рады) были устранены от участия и заседания в тех судах, между тем последние напротив утверждали, что несправедливо будет, если их сан и достоинство вместо выгоды, как бы это следовало, будет служить им в ущерб и если бы они, выдаваясь среди шляхты своею знатностию и честью, были лишены привиллегии, даруемой целому сословию, при том в таком деле, которое относится к области публичного права и следовательно касается всех одинаково. Наконец согласились на том, чтобы шляхта могла выбирать делегатов в трибуналы, как из среды шляхты, так равно из среды сенаторов. Между королем и шляхтою был небольшой спор по тому поводу, что шляхта хотела, чтобы и королевские города зависели от нее в делах, ей подсудных (подчинялись ее юрисдикции), и в предшествовавшие годы она уже привлекала к своему суду некоторые дела такого рода. Уступила шляхта, и положено было, что подобные дела, не смотря на решение их судами шляхты, будут перенесены в высшую инстанцию и снова пересмотрены королем на этом же сейме. Шляхта домогалась, чтобы королевские урядники и старосты, главная обязанность которых заключается в исполнении судебных приговоров, были под властью шляхетских судов, поколику на них лежит обязанность исполнения судебных приговоров; говорили, что не зачем было бы вручать шляхте суд, если она не будет иметь юрисдикции над теми, которые должны приводит в исполнение решения ее суда. Король согласился на то, чтобы насколько дело будет касаться исполнения трибунальных приговоров, урядники и старосты были подвластны трибуналам. Оставалось решить спор между духовным и светским сословиями, так как последнее хотело чтобы духовные подчинены были тем же самым судам, как прочая шляхта; духовные лица утверждали, что эти суды шляхты, в состав которых, понятно, будут входить
[14]
и разноверцы (диссиденты), по многим причинам для них подозрительны, и потому духовные не хотели от них зависеть. Канцлер Ян Замойский поставил им на вид, что от подчинения этим судам они ничего не потеряют, равно как ничего не выиграют от того, что откажутся признавать их, потому что все-таки их будут подвергать заочным приговорам и штрафам за неявку, как это водилось ранее в судах воеводских, где между прочим один архиепископ был присужден к пене в 150 т. злотых. По внушению канцлера прибавлена была такая статья, чтобы каждый раз как будет подлежать разбору церковное дело, к шести судьям шляхетского сословия, которые будут разбирать дело, присоединялось столько же чинов духовного звания, и если окажется равенство голосов, то пусть дело переходит к королю на сейм. Спор об этом тянулся несколько дней, наконец было решено в таком именно смысле
[66]
. По обычаям Польского народа, на тех, которые, будучи присуждены ко взысканию за долги, или за другие частные дела, не повинуются решению суда, налагается пеня; если они откажутся заплатить, то налагается в три раза больший штраф; ежели и тогда даже не послушаются, посылается военная экзекуция в имение, и если кто воспротивится ей, то подвергается банниции (опале) постановлением старосты. Это весьма страшное оружие некогда было направлено против мотов, а в настоящее время, когда роскошь еще больше распространилась, а с нею и число должников умножилось, стали относиться с пренебрежением к этому постановлению, и на этот раз об нем много говорили, но не
[15]
принято было никаких действительных мер к его поддержке. По выслушании за тем послов иноземных государей, Георг Фридрих, маркграф Бранденбургский, был допущен к опеке над болезненным родственником его Альбрехтом Фридрихом, сыном Прусского герцога Альбрехта; приняв так называемую инвеституру, он дал торжественную присягу королю. При этой церемонии присутствовали и послы курфюрста Саксонского и герцога Вюртембергского. Когда послы Бранденбургского курфюрста от имени своего государя стали требовать права на одновременное участие в инвеституре, взявшись за знамя, то послы шляхты стали протестовать на том основании, что в условиях о ленной связи, заключенных между Сигизмундом и Бранденбургскою фамилией, ветвь Бранденбургских маркграфов не была упомянута; они высказывали, что считают незаконным то, что впоследствии было дано частною властию и без ведома сословий. Послы стали жаловаться королю на это и заявляли, что они готовы вести свое дело пред сословиями. Им был дан ответ, что они конечно хорошо знают (юридическое) значение всякой протестации и то, что ею как ничье право не уменьшается, так и не усиливается, и что потому предлагаемая ими мера не может быть признана ни своевременною, ни необходимою. Тут находились также и послы князей
Померании
; от имени своих государей они признали верховную власть короля над
Битовскою
и
Лауенбургскою
областями и получили грамоты инвеституры. Между тем послы, отправленные, как мы выше указали, к Московскому князю, явились в Москву. Московский князь, жестокий по своему характеру, и еще более возгордившийся по причине удачных действий в Ливонии, сделал им недостойный и унизительный прием; многие поступки царя и слова были оскорбительны для Польского и Литовского народа; и так как обычай обоих народов требовал, чтобы уполномоченным другой стороны отпускалось содержание, то он приказал
[16]
доставлять послам пищу, но с величайшим неуважением, только самые простые и отвратительные кушанья, а покупать провизию в Москве и не в обычае, да и не было возможности, если бы они того захотели. Затем, когда во время переговоров послы объявили, что они имеют полномочия только о перемирии, он дал им перемирие на три года: при этом грамоту, которую послы должны были подписать, он приказал писать просто не внося никакого условия, а в грамоте, которую он должен был от себя передать послам и к которой он приложил собственную печать, он прибавил такие условия, что король уступает ему всю Ливонию, вместе с Ригою и Курляндиею, которые находились до сих пор во власти короля, и все, что простирается до границ
Пруссии
; что он не вступится за Ливонцев, хотя бы те и просили его помощи, а еще менее займет какой либо город, и вообще не окажет с своей стороны никакой поддержки или помощи. Затем, когда по обычаю следовало скрепить соглашение клятвою, то царь, отложивши в сторону грамоту, над которою присягали послы, взял только эту последнюю и над нею произнес клятвенное обязательство
[67]
. Так как после этого уже не оставалось места для дальнейших переговоров, то он приказал послам выехать из Москвы и в то же время, послав войска в Ливонию, он стал
[17]
осаждать Венден. Слухи обо всем этом, дошедшие при конце сейма, возбудили гнев и негодование в умах, уже и без того настроенных воинственно против Москвы. Однако Московский князь тщетно осаждал Венден. Когда Московиты в продолжении нескольких дней сильно били машинами в стены, и уже разрушили часть стены, то Дембинский, в виду малочисленности гарнизона опасаясь за город, пытался убедить своих войдти с ним в город, но не достиг цели, так как вследствие недостатка припасов и неуплаты жалованья, они были не особенно готовы подвергаться опасности, и притом большая часть была всадники, которые полагали, что запертым внутри стен им не будет места для проявления своей храбрости. Наконец он настаивал, чтобы они по крайней мере ближе подступили к стенам вместе с ним, дабы этим причинить тревогу караулу и лагерю неприятельскому. Достигнув этого, он в глубоком молчании, ночью, не задолго до рассвета, подвел их к воротам города и объявил, что так как они уже стали видны неприятелю, то могут быть легко окружены его превосходными силами, и потому лучше войдти, как следует храбрым военным людям, в город для того, чтобы своею храбростью, своим мужеством подать и ему помощь и себе найдти в нем защиту. Вступив в город, они действительно помогли сохранить и защитить его. Поправив старательно разрушенные неприятелем стены посредством спешной работы ночью, они затем везде оказали весьма храбрый отпор неприятелю. Вследствие этого Москвитяне, прекратив уже действительно начатую осаду, при наступлении весны, ушли, отправив наперед пушки. Александр Ходкевич, начальник Гродненский, племянник Яна Ходкевича, которого помощником он состоял по управлению Ливонией, хотя и был в то время болен, собрав однако отовсюду войска, преследовал их до Зевальда, но не мог все-таки настигнуть. Почти около того
[18]
же времени изменил Московскому царю герцог Магнус, перейдя под покровительство короля. Этот юноша, происходивший из очень знатного рода, прежде владел епископством Курляндским и Эзельским в Ливонии. Увлеченный советами некоторых дурных людей, московскими обещаниями и молодостию, так как по своему возрасту он еще не был в состоянии сам ведаться с своими делами, Магнус перешел на сторону московского властителя и получил от него в супруги дочь его двоюродного брата, при чем ему внушили надежду, что он, с помощию Москвы, может получить в виде королевства весь Ливонский край; затем он был послан с большим войском осаждать Ревель. Однако, принужденный отступить без успеха, он во время осады Гданска с теми же обещаниями был, как сказано выше, отпущен в Ливонию. Там, устрашившись жестокости Московского царя, так как тот замышлял, отняв у него крепости в Ливонии, отправить его к границам татарским, и узнав чрез донос, в какой он находится опасности, Магнус решился отпасть от него и мало по малу выходя из-под его власти, бежал в Лемпсал, затем ближе к Риге и королевским границам, и просил короля, при посредстве герцога Курляндского и чрез частных послов письмами о том, чтобы последний принял его снова под свое покровительство. Король, не имея ясного представления о положении дела, так как об удалении Магнуса ходили разные толки и неизвестно было, одобряет ли брат его, Датский король, это его намерение и вообще принимает ли он с прочими родственниками какое либо участие в его судьбе, не дал никакого определенного ответа относительно вступления под его верховную власть, однако дал понять, что ему дозволяется жить безопасно в Ливонии, пользуясь общим покровительством закона. Затем, когда отправился в Ливонию Николай Радзивил, воевода Виленский, то король
[19]
позволил ему там устроить дело с принцем Магнусом, как он найдет выгодным для государства. Когда тот прибыл в Курляндию и к нему пришел Магнус, то он принял его со всеми его владениями от имени короля под покровительство и привел его к присяге на верность королю. Условия сдачи были следующия: король либо оставит за ним те земли, которыми он теперь владеет, на тех правах, на каких владеют и другие ленные владетели, либо даст ему другие в каком нибудь ином месте нисколько не худшого положения, сообразно достоинству его рода и фамилии. Когда король узнал об исходе своего посольства, он послал тотчас к Московскому князю Гарабурду объявить, что он считает для себя обязательным перемирие не иначе, как только если тот устранит условие относительно Ливонии, не принятое королевскими послами
[68]
. Московский государь, задержав Гарабурду, назначил между тем посольство к королю, чтобы склонить его к утверждению условий перемирия и скреплению их присягою, и уже при наступлении конца лета отправил другое войско, гораздо сильнее прежняго, снабженное большим запасом, к Вендену, который был захвачен нами и потом был, как мы выше сказали, им осажден. Прежде чем пойти дальше, я хочу предпослать немного слов о происхождении Русских князей, могуществе, нравах народа и о положении всего государства. Древнейший престол
[20]
Русского государства сперва находился в Новгороде, потом в Киеве, в последующие же времена престол, прежде чем перенесен был в Москву, был во Владимире, который по этой причине еще доселе полагается в княжеском титуле выше Московского. Летописи относят по происхождению князей Русских к Варягам, народу теперь неизвестному, как и многие другие из древних народов, который, по свидетельству тех же летописей, жил однако за морем. Три брата из этого племени, будучи призваны сначала и приняты Новгородцами, принадлежащими тоже к Славянам, получили власть в Новгородской земле; главную власть получил в Новгороде старший из братьев Рюрик, а двоим другим, как передают, достались две области Русские: Белозерская и Изборская. У Рюрика затем был сын от Ольги Псковитянки
[69]
, Святослав. Последний, с большим войском проникнув в Болгарию до самого Дуная, победил Болгар и Греков, под властью которых находились тогда Болгары, и полюбив красоту и богатство этой земли, избрал здесь для себя столицу. Киев он оставил в управление своему сыну Ярополку, второму сыну Олегу дал Древлянскую область, Новгород же предоставил сыну Владимиру, рожденному от служанки Ольги, дочери, как говорят летописи, какого то Любечанина Малха. Владимир, будучи изгнан Ярополком из своего владения, бежал за море и, вернувшись оттуда с набранными морскими дружинами, занял как те земли, которые ему были отданы отцем, так вместе с тем и Киев, свергнув Ярополка. От Владимира произошли, как говорит предание, все русские князья. Оставив двенадцать сыновей и разделив между ними всю Русь, он передал власть и главный престол Киевский старшему сыну Святополку. Так как
[21]
последний умер бездетным, то ему наследовали на престоле по порядку другие два брата, Ярослав и Изяслав
[70]
, после их занял престол Владимир Мономах, сын Всеволода князя Владимирского, имя которого до сих пор пользуется почетом у Русских; он происходил из того же рода. Несмотря на то, что на некоторое время Всеволоду, внуку Святослава от Олега и правнуку Игорю, удалось получить обратно дедовский престол
[71]
, последний остался во власти потомства Владимира и в последующие времена князь Суздальский Андрей, происходивший из того же поколения Владимира, заключив договор с 11-ю другими родственными князьями, свергнул Мстислава, который владел Киевским престолом, принадлежа тоже к потомкам Мономаха, и посадил на него сына своего Мстислава. Он первый перенес столицу во Владимир и дал первенство Суздальскому роду; тот, кто владел этим городом, хотя бы и не имел власти над остальными родственными князьями, тем не менее пользовался титулом великого князя, а достоинством и почестями возвышался над прочими, которые чтили его величие, между тем как прежде эта честь доставалась кому либо одному, либо по наследству, либо по желанию всех остальных, либо, как это не редко бывало, достигалась силою или оружием. После того, как князья подпали под власть Татар, они стали выпрашивать великокняжеский престол у них. В летописях их о власти Татар упоминается около 6732 года, как считают Русские, от Р. X. уже в 1224, когда Татары, выступив с войском против Половецкого князя Котяна, опустошили Русь. Когда же Котян призвал на помощь Мстислава Романовича, князя Черниговского или Киевского (ибо
[22]
под тем и другим именем он упоминается в летописях), женатого на его дочери и многих других русских князей, тогда Татары в большом сражении при Калке 17-го июля победили их, перебив 11 русских князей и 70 богатырей (героев), как называют их летописи, составлявших храбрый конный отряд и многих взяли в плен. Возвратившись затем под предводительством Батые около 6745 года, Татары, покорив сперва Рязанских, Владимирских и почти всех остальных князей, поработили всю Русь и, хотя не редко потом Русские князья вступали с ними в войну, тем не менее почти всегда Русь должна была платить дань. И вот с этого то времени Татары начали назначать даже великих князей для Руси. Назначались же они, как мы выше указали, почти всегда из князей Суздальских. Упоминание о Московских князьях и о самом городе начинает встречаться в летописях со времени Батые, вместе с упоминанием о тех опустошениях, которые произведены были последним на Руси. Среди других городов, как передают, была завоевана Батыем Москва, и там был взят в плен Татарами некий воевода Филипп и Владимир, сын Юрия, великого князя. В 6812 году от сотворения мира, по смерти великого князя Андрея Александровича, между Михаилом Ярославичем Тверским и Георгием Даниловичем, Московским князем, произошел спор из-за власти и великого княжества Владимирского; когда оба они стали просить о том у татарского хана, то последний, удержав у себя Георгия, посадил на престол сперва Михаила, а потом, по прошествии некоторого времени, в 6825 лето, утвердил Георгия; с этого времени доселе, не смотря на то, что всякие другие Русские князья пытались выпрашивать у татарского хана Суздальское княжество, однако честь эта оставалась постоянно принадлежащею Московскому дому. Из этой фамилии произошел прадед нынешнего царя, Василий Васильевич,
[23]
наследовав княжение после отца; он был лишен престола вследствие заговора, составленного против него князьями Дмитрием Георгиевичем, по прозванию Шемяка, Северским князем, Иваном Андреевичем Можайским, Борисом Александровичем Тверским и ослеплен Георгием Северским, но потом с помощию Новгородцев он снова получил княжеский престол и затем княжил мирно. Василию наследовал сын его Иван, который первый положил основание тому могуществу, до которого теперь дошли Москвитяне. Лишив княжества князя Тверского, не смотря на то, что сам имел жену из того же рода, Иоанн овладел его уделом; затем он стал собирать и другие княжества и достиг такого могущества, что прочие князья от страху стали уступать ему, и не было никого, кто решился бы противиться его стремлениям. Он же первый свергнул и татарское иго, побужденный к тому речами умной женщины, своей супруги, Софии Греческой, из фамилии Палеологов, на которой он женился по смерти княжны Тверской. Затем сын его Василий подобным же образом почти до безконечности усилил могущество, основание которому положил отец. К землям, приобретенным отцем, Василий присоединил великое княжество Смоленское и что оставалось от Северского княжества; он воевал с моря и с суши Казанское царство, привел в полную зависимость всех родственных князей, лишив их владений, а также покорил и Псковскую область. Ему наследовал на престоле ныне царствующий Иван, который также с своей стороны еще более увеличил при помощи своего счастия и искусства обширное царство, полученное им от отца. Он покорил Казанское и Астраханское царства, против которых ходил с величайшими силами еще его отец, преимущественно с помощию нового в то время у тех народов способа, которым он стал пользоваться при осаде городов, т. е. посредством подкопов и пороха. Получивши с покорением этого царства власть над
[24]
Каспийским морем, он распространил пределы своего государства почти до Персии, занял, благодаря внутренним раздорам Ливонцев, большую часть Ливонии, часто наносил поражения Шведам; во время Сигизмунда Августа взял Полоцк. Когда же турецкий султан Селим вздумал соединить Дон с огромнейшей рекой Rha, которую Русские на своем языке называют доселе Волгой, с тою целию, чтобы отправившись на кораблях из Черного моря вверх по течению Дона в Волгу (Rha), подчинить своей власти Астрахань, расположенную в устье Волги, где она впадает в Каспийское море, и чрез то овладеть и всем Каспийским морем, то молва приписала ему победу над Турками. Именно
Селим
потребовал от Сигизмунда-Августа, чтобы король пропустил его войско чрез свои владения, и с этим требованием прислал чауша Ибрагима, польского шляхтича из фамилии Струсей, с детства однако воспитанного в турецком нечестии и потом за свои отличные способности достигшего величайших почестей. Когда он воротился с отказом Сигизмунда Августа, то Селим, не смотря на то, отправил войско чрез Татарию для прорытия канала там, где было самое узкое место между этими двумя реками уже на Московской земле. При явном нерасположении самих Татар помогать предприятию, войско это должно было совершить путь чрез обширные пустыни и в дороге сильно пострадало от всякого рода неудобств, и за тем встретившись с Москвитянами, принуждено было воротиться назад, не сделав ничего важного. Таким образом быстро образовавшееся могущество Московского князя стало внушать страх не только соседним народам, но даже и более отдаленным, и высокомерие его при таких обширных границах и великих удачах дошло до того, что он презирал в сравнении с собою всех других государей и полагал, что нет ни одного народа, который бы мог поспорить с ним
[25]
богатством и могуществом. До того времени Московские государи употребляли титул князя, прибавив к тому прозвание великий для обозначения превосходства над другими князьями, которые были под их властию; но отец Иоанна, Василий, первый захотел называться царем, названием, заимствованным из славянского перевода св. писания, которое на их языке означает короля, и хвастался, что Максимилиан Первый уже величал его этим титулом. Русский народ был приведен к христианской религии и посвящен в христианские таинства константинопольским архиепископом, некиим Василием, как указывают их летописцы и византийская история. Так как первыми учредителями религии были Греки, и так как были частые сношения между Греками и Русскими с одной стороны чрез Мизию и Иллирию, страны, занимаемые Славянскими народами того же племени, — с другой стороны чрез Киев, который соединяется через Днепр (Borysthenes) с Черным морем (Pontus Euxinus), то потому Славяне и удерживают по большой части как письмена греческие, так и обычаи, отличные, от постановлений Римской церкви; однако многое изменилось у них из этих постановлений частию от влияния времени, частию вследствие желания митрополита и других епископов угождать своему князю. У них существует немного законов, и даже почти только один — почитать волю князя законом. О князе у них сложилось понятие, укреплению которого особенно помогали митрополиты, что через князя, как бы посредника, с ними вступает в единение сам Бог, — и, смотря по заслугам их перед Богом, князь их бывает или милостивым, или жестоким. Вследствие этого они считают за долг, предписываемый верою, повиноваться его воле, как воле божественной, во всех делах, прикажет ли он постыдное или честное, хорошее или дурное; князь имеет относительно своих власть жизни и смерти и неограниченное право на их имущество. Это
[26]
обстоятельство, — что он один сохраняет во всем высшую власть, и что от него одного исходят все распоряжения, что он волен принимать те или другие решения и властен над всеми средствами для выполнения оных, что он может в короткое время собрать самое большое войско и пользоваться имуществом граждан, как своим для установления своей власти, — все это имеет чрезвычайно важное значение для приобретения могущества и для успешного ведения войн. Но если при этом увеличилась власть и могущество Московского царя, то с другой стороны тем сильнее поддерживался его жестокий и суровый образ управления. Он совершил безчисленное количество убийств, и между прочим замучил самыми изысканными пытками своего двоюродного брата Андрея, на основании каких то подозрений в мятежных замыслах, со всеми его детьми и всем родом, за исключением только одной дочери, которую он потом сосватал за герцога Магнуса; он почти совершенно истребил Новгородское знатное дворянство, которое он подозревал в расположении к брату. Где попадалось, он не щадил также простолюдинов, избивая их массами, так что иной раз попавшие ему на встречу толпы несчастных людей, умолявших его о расположении и милости, по его приказанию избивались его сателлитами, или же в большом числе утопляемы были подо льдом, которым там бывают покрыты большую часть года озера и реки. Тому, кто занимается историею его царствования, тем более должно казаться удивительным, как при такой жестокости могла существовать такая сильная любовь к нему народа, любовь, с трудом приобретаемая прочими государями только посредством снисходительности и ласки, и как могла сохраниться та необычайная верность его к своим государям. При чем должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже выказывал во время войны невероятную твердость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков было вообще весьма
[27]
мало. Много, напротив, нашлось и во время этой самой войны таких, которые предпочли верность к князю, даже с опасностию для себя, величайшим наградам. Это объясняется, кроме многих других причин, между прочим и тою, о которой мы говорили выше, двояким религиозным их убеждением. Они считают варварами или басурманами всех, кто отступает от них в деле веры, даже и тех, кто следует обрядам Римской церкви, и отвращаются от них, как от какой-то язвы, считая непозволительным иметь что либо общее с ними; вследствие такого убеждения явился обычай, что всякий раз, когда князья выслушивают иностранных послов, они имеют пред собою таз с водою, чтобы ею тотчас обмыть руки, как бы оскверненные от прикосновения иностранцев. По установлениям своей религии, считая верность к государю в такой же степени обязательною, как и верность к Богу, они превозносят похвалами твердость тех, которые до последнего вздоха сохранили присягу своему князю, и говорят, что души их, расставшись с телом, тотчас переселяются на небо и наслаждаются небесным блаженством наравне с душами тех учеников нашего Спасителя, которые до конца остались тверды в своем благочестии и вере. Князья поддерживают суеверие, сколько это зависит от их власти. Они не позволяют никому ездить к чужестранным каким либо народам, не позволяют даже чужестранцам вступать с их подданными в сношения; отправляя кого либо послами, они распоряжаются так, что к каждому послу приставляют по одному сторожу, и никому из них не позволено переговариваться с кем либо без сторожа. Вследствие этого Москвитяне, ходя как бы в постоянных потемках невежества, не видев обращения других народов и не понимая вообще приятности свободы, настоящее предпочитают более лучшему, известное сомнительному. К этому присоединяется страх, любовь и забота каждого о своих близких —
[28]
обстоятельство, легко ослабляющее даже и великие характеры, привыкшие к свободе. От тех, кого князь выбирает начальниками войск или крепостей, или вообще назначает на какие либо должности, он всегда держит в виде заложников жен, детей, родственников и все то, чем всего более тот дорожит. Если кто либо из таких лиц изменит ему, или если какое либо дело сделает не по его желанию, или не по его воле, он предает заложников страшным мучениям. Относительно займов, долговых обязательств и других частных сделок у них очень мало писанных законов. Есть разнообразные и жестокие наказания смертью, есть разного рода штрафы и битье батогами; все эти наказания, при безграничной власти князя, налагаются столь же часто, как мы сказали, по его произволу, сколько по заслугам; содержание в тюремном заключении они считают больше, чем штрафом или пенею, наказание же ссылкою им совершенно неизвестно. Князь собирает думу более для вида, так как всем распоряжается по своей воле. Большая часть ее членов состоит, как известно, из князей, потомков тех первоначальных князей, которые были подчинены Московскими князьями, или таких, которых государь из уважения к заслугам или по своей милости возвел в это звание или чин. Более знатные отличаются от народа, как разными знаками, так и тем, что они, по примеру государя, одни пишут имя своего отца впереди других титулов, например: князя, что считается у них весьма высокой честью, и они употребляют такой способ только пиша к равным, или к более низким; пиша же к государю, они не только не употребляют имени отца, но даже не пишут своего, разве только в некотором испорченном виде, свойственном тому языку (в уменьшительном), для того, чтобы показать, что они в сравнении с государем не только рабы, но как бы маленькие человечки, а не люди. В войске каждый имеет маленький
[29]
барабан привешенный к седлу, который употребляется всякий раз, когда войску нужно остановиться; при первом ударе и звоне, перенятом ближайшими и переданном остальным, в короткий промежуток времени войско перестает двигаться вперед. Митрополит не входит в думу, но иногда государь пользуется также его советом, отчасти для того, чтобы снискать себе большое доверие у народа, отчасти чтобы показать по крайней мере вид, что его слушает. Войско князя состоит по обычаю и прочих народов из пехоты и конницы, лошади по преимуществу ногайские. Ни на одно средство князь не полагается так много, как на укрепления, и потому большая часть последних расположена на самых удобных местах между извилинами рек и озер; и гарнизоном, военными снарядами, провизией они снабжаются тщательнее, чем у какого бы то ни было другого народа. По видимому, они усвоили такой способ войны с того времени когда при незначительности своей они еще имели мало возможности бороться открытою силою с более могущественными соседями, и потому искали защиты большею частью в свойствах местности; захватывая удобные места, они понемногу усиливались, а за тем они удержали этот образ действий по неволе, так как видели, что при всяком сражении с соседями и в особенности с Поляками их воины остаются побежденными и таким образом они на самом опыте узнали, что нельзя много рассчитывать на храбрость своих в битве. Вследствие большого богатства лесного запаса, у них выстроены почти все крепостцы из дерева, из собранного в кучу множества огромных бревен, обыкновенно покрытых дерном; притом все крепостцы снабжаются больверками и башнями и кроме того окружаются искуственными рвами, если не было природных, валом и забором; вследствие чего эти строения не только не оказываются по виду некрасивыми, но до последней войны, во время которой
[30]
большая часть их была взята королем вследствие воспламенения от падавших бомб, считалось, что эти строения более безопасны для обороны и представляют большую выгоду, нежели каменные, так как с одной стороны таковое строение больше противится действию орудий, а с другой, если оно и пробито, то это не ведет за собою большого разрушения стены, что обыкновенно бывает с каменною постройкой. Что же касается Ливонии, то в ней есть и каменные стены. Ежегодно царь, по своему усмотрению, назначает в каждую крепость бояр и дворян в известном количестве и, распределив последних по укреплениям, держит всякого в одной крепости не дольше года. К ним он прибавляет стрельцов, т. е. воинов, на жалованье из среды народа. Воеводства также бывают годичные. По большой части назначается по три военноначальника; первого назначают для того, чтобы заботиться преимущественно об укреплениях, и ему не позволяется вообще ни в каком случае выходить за пределы укреплений, тем менее проводить ночь вне их; двое остальных назначаются наблюдателями или стражами к первому, из которых одному в случае нужды, и если он получил полномочие от князя, позволяется делать вылазки и выходить за укрепления. Этих начальников на своем языке, по примеру польских воевод, они называют воеводами, иначе сказать — как бы военными предводителями, хотя у них эта должность не бывает постоянною и ограничивается только одною крепостью, и притом власть эта разделена бывает между многими. Не могу утверждать, от самой ли природы, или по их неуменью находить, в Московском государстве нет золота, серебра и других металлов, все это у них привозное; из Персии они получают вышитые одежды, шелк, драгоценные каменья, жемчуг. С Германией и другими западными странами они большею частию ведут меновую торговлю, при чем за свои товары, за дорогие меха, которых у них множество,
[31]
за воск, кожу, они получали оружие, снаряды, порох, а также серебро и золото, и местом такой торговли Московский царь сделал Нарву, после того как она была покорена им. Англичане же, объехавши Норвегию, Лаппландию и почти весь север, открыли себе дорогу по Ледовитому морю, там, где река Вологда, берущая начало из более внутренней части Московской земли, образует гавань Св. Николая. В характере рассматриваемого нами племени, кроме верности к князю, можно отметить еще крайнюю выносливость при всякого рода трудах, при голоде и при других тягостях, а также презрение к самой смерти. Впрочем, мужчины склонны к любострастию, и предаются любви не только с женщинами, почему даже в юношеском возрасте женятся, но и с мальчиками. Они отличаются лживым характером, вследствие дурной привычки, чрезвычайно изворотливы во всякого рода обманах и кознях; но может быть столько же способны к быстрому усвоению и добрых художеств, если бы кто наставил их в таковых.
