Прежде чем оставить Краков, король посоветовался с сенаторами относительно назначения главного предводителя войска; сенаторы говорили, что он может назначить либо пожизненного гетмана, либо чрезвычайного на известный срок, как например на один или на два похода, но большинство [38] высказывалось в пользу назначения для одной только этой войны. Король, отправляясь из Кракова в Варшаву, вызвал туда Подольского воеводу Николая Мелецкого. Он еще при жизни Сигизмунда Августа снискал себе большую славу храброго и знающего военное дело человека, так как, сопровождая Богдана в Валахию и будучи неожиданно окружен многочисленнейшим войском Валахов и Турок, он сумел отвести войско назад в Польшу с честию и без всякого урона. Мелецкий извинялся своим слабым здоровьем и разными другими препятствиями, но наконец принял начальство только над этою экспедицией. По этому король, условившись с ним о том, каких и скольких он желает набрать полковников и ротмистров, отпустил его домой для приготовлений. (1579) Отсюда король двинулся в Гродно; он находился в большом затруднении, потому что суммы, поступившие от установленного налога, были пока незначительны сравнительно с важностию предприятия, и если бы даже оне поступили все в целости, то он видел, что и тогда их было бы далеко недостаточно для предстоящих военных потребностей. В виду всего этого он с величайшею энергиею принял ряд необходимых мер. Что касается денег, то он частию взял взаймы, частию отдал свои, которые имел, как частный человек, в казне. Повсюду в Польше он приказал набирать солдат, послал к брату Христофору, князю Трансильванскому, чтобы он прислал ему несколько рот старой венгерской пехоты и несколько конных эскадронов. Дал поручение вербовать солдат в Германии Христофору Розражевскому и Эрнесту Вейеру. Литовские паны, которым он сообщил о своих затруднениях, обещались выставить солдат, каждый сообразно со своими средствами, и при этом каждый в отдельности заранее обозначал количество, которое он имел привести с собою; когда это число стало доходить до 10.000 человек, то король, ободренный усердием [39] Литовцев, с большим одушевлением занялся остальными делами и устроив их сообразно с требованиями времени, прибыл в Вильну. Воевода Виленский Николай Радзивил, которому король еще прежде отдал Литовское гетманство, а позднее, по сдачи Ходкевичем управления Ливониею, поручил на время попечение и об этой провинции, с своей стороны передал начальство над войском, находившимся в Ливонии, своему сыну Христофору, королевскому подчашему и гетману надворному литовскому. Сей последний успел совершить экспедицию к Дерпту и опустошив на огромном пространстве неприятельские земли, захватил и разрушил, при первом нападении, Киремпешь; к этому же времени он явился в Вильну к королю и к отцу, а за ним последовало войско, требуя заслуженного жалованья. Там же король приказал приготовить и все другое, что нужно было для войны; он приказал выливать военные пушки по известному образцу, который он признал сам по опыту и пробе самым удобнейшим; приказал навести мост в Ковне, чтобы воспользоваться им при следующих экспедициях. Мост составлялся из отдельных судов, которые затем соединялись между собою посредством досок, так что всякий раз, когда нужно было, суда эти могли быть разъединены и, будучи поставлены вместе с разобранными досками на телеги, могли быть перевезены куда угодно без всякого затруднения на запряженных попарно лошадях. Вместе с тем, так как и не все войска собрались, и не прекратились морозы, которые в этой стране, находящейся под созвездием Большой Медведицы, в этом году продолжались дольше обыкновенного, до дня св. Ивана, так что никакие травы не показывались до того времени, — король занялся рассмотрением литовских дел, отложенных было уже на более долгий срок. Затем он отправил Василия Лопатинского [76] с [40] письмом к Московскому князю, в котором он объявил ему открытую войну, выставляя следующие причины: несмотря на объявленное перемирие, царь опустошил огнем и мечем провинцию Ливонию; послов его принял неуважительно, обманул их двойственностью перемирных грамот и в это самое же время отправил в Ливонию войска, осадил Венден, и наконец чрез посредство своих собственных послов прибавил к прежним оскорблениям новую обиду и насмешку. Около того времени, Московский царь отпустил Гарабурду, которого до сих пор он удерживал, дав ему только ту отповедь, что он пошлет к королю спустя немного своего человека переговорит об этих делах. И действительно, за Гарабурдой тотчас отправился кто то с письмом. [77] Царь требовал чтобы король сохранял перемирие раньше заключенное; если же есть еще какое либо несогласие относительно Ливонии, то пусть он покончит его с ним полюбовно чрез посредников, выбранных с обеих сторон. Король отвечал тоже что и прежде, что он никак не может допустить перемирия на таком основании. Что же касается прибавления относительно Ливонии и полюбовного решения спора о ней, то это напрасная и смешная выдумка; ибо, если бы он (король), однажды приняв и скрепив клятвою перемирие, по которому он отступался от всякого права на Ливонию и заявлял, что впредь не будет иметь притязания на какую бы то ни было часть ее, затем снова захотел бы вести о ней речь, то — разве возможно для кого сомнение в том, что он пошел бы против своей клятвы, [41] и уже по этому самому должен был бы проиграть свое дело. Если царь желает, чтобы был мир между ним и королем в Литве и Руси, а спор о Ливонии в тоже самое время решался бы на месте оружием, то такой вид перемирия ему (королю) кажется чем-то новым и странным, и хотя он хорошо знает, что во время Сигизмунда Августа и безкоролевья Польше было навязано перемирие такого же рода, однако он сам, когда ему представляется случай заключить новое перемирие, желает иметь надлежащее. Нет человека до такой степени тупого и неопытного, который бы не видел, что еслибы, получив некоторый успех в Ливонии, царь пожелал возобновить войну в Литве, то благодаря тому перемирию, к которому он прибавил условие об уступке Ливонии, у него всегда нашелся бы предлог к перенесению военных действий в Литву, как только показалось бы ему это удобным; достаточно было бы сослаться на то, что король нарушил вышеозначенное условие, ведя войну в Ливонии. По отпуске этого посла, рассмотрены были предложения татарского хана. Последний в это время прислал послов к королю, зная, что предпринимается война против Московского царя; согласно договору, по которому он обязан был помогать Польским королям против всяких неприятелей, за исключением одного турецкого султана, хан предлагал с своей стороны вторгнуться в Московское государство, просил даров, требовал обуздания буйства Низовцев. Хану отвечали, что он, обещая свою помощь против Московского царя, исполняет свою обязанность, и что ему присланы будут дары: дано было действительно несколько тысяч золотых монет и известное число одежд; что же касается до Низовцев, то ответом было, что этот сброд из всяких народов не находится во власти короля, и при том часто сами Турки и Татары к ним присоединяются, но король всетаки постарается, на сколько это возможно, [42] оградить Татар от обид с этой стороны. Татарский хан, вопреки обещанию, совершенно не участвовал в войне против Московского царя, будучи занят другою войной против Персов, веденной тогда турецким султаном. Явился и Готтард, князь Курляндский и Семигальский, и просил подтверждения своих владений и инвеституры. Король приказал ему остановиться в Дисне и обещал между тем предложить об этом сенату. Затем он дал приказ собраться войску к началу июля месяца в Свирь. В Вильну в это время пришла венгерская пехота, присланная Трансильванским князем Христофором и значительный эскадрон всадников. Мелецкий, возвратившийся тогда же к королю, заметил, что вследствие медленного доставления денег сборщиками податей и запоздавшей по этому уплаты военного жалованья, уже обнаруживается некоторое охлаждение усердия со стороны солдат, стал настойчиво побуждать, чтобы польское войско собиралось как можно скорее на призыв короля.
