Следуя за чернокожим командиром, который не понимал меня, как и я его, впереди слева я услышал ружейный выстрел. Было примерно половина четвертого утра. Я решил, что это был самопроизвольный выстрел, как это нередко случается. Мы продолжали путь, а за нами двигалась масса вьючных животных и тысяч 15 — 18 людей, кто верхом, кто пешком, с самым разнообразным оружием. Я принял всю эту вереницу за армейский обоз, а людей — за конвой. Но мои предположения оказались неверными: это была та самая третья колонна, о которой я говорил, но двигалась она в другом направлении, чем остальная армия.
В этом я убедился часа в четыре утра, когда услышал ружейную и пушечную пальбу и увидел разрывы множества фугетт в 3/4 лье слева от меня. Тогда я покинул военачальника, который жестами показывал мне, что недоволен моим уходом. Я направился туда, откуда слышались выстрелы. Но, к моему несчастью, время от времени они затихали, и то, что я слышал, было всего лишь стрельбой по небольшому мараттскому лагерю, расположенному в виде буквы Т по дороге на Ширингапатнам. Стрелявшие хотели вынудить мараттов выйти из лагеря в поле. Наступил день. Я увидел отряд всадников. Вначале я принял их за своих, поскольку они находились между мной и нашей армией, которую я узнал по огню пехоты и по построению в каре. Как только эти господа меня заметили, от них отделилось человек тридцать, и по их манере приближаться с копьем наперевес, я понял, что это отнюдь не друзья. Я вынул пистолет и, положившись на быстроту ног коня, помчался обратно к отряду, который только что покинул, о чем теперь уже сожалел. Пять-шесть мараттов, у которых кони были лучше моего, уже перерезали мне дорогу, но выстрелом из пистолета наугад я освободил себе путь. Я кинулся к своему конвою, но те, завидев врагов, бросились врассыпную, удирая во все лопатки и мешая друг другу.
Я не хотел бежать с этими несчастными, хотя на несколько шагов они и увлекли меня за собой. Спасение свое я видел только в соединении с армией, огонь которой по-прежнему указывал мне направление ее движения. Однако, чтобы добраться до нее, надо было проскакать целое лье, и только случай мог помочь мне избежать плена. Я немного передохнул, поскольку мои преследователи помчались за своими товарищами, которые не преминули появиться, чтобы убивать и грабить всех, кто не смог достичь леса.
Решив добраться до армии любой ценой, я полагал, что это можно сделать, несколько ее опередив, и что между нею и укрепленным лагерем около Ширингапатнама мараттов не будет. Однако я заблуждался. Высмотрев, где поменьше леса, я поехал туда с саблей в руке. Ехал я спокойно примерно пол-лье. Я уже поздравлял себя со спасением и, взобравшись на довольно крутую возвышенность, стал смотреть на отступающие войска. Поддерживая непрерывный огонь, наша армия отступала в порядке[351] перед 60 тысячами всадников, которые, на мой взгляд, лишь слабо атаковали арьергард. Я вдвойне радовался тому, что спасся сам и что спасена армия. Вдруг я увидел целую тучу мараттов, во весь опор с диким воем мчавшихся ко мне. Признаюсь, я подумал, что погиб. Но я твердо решил живым не сдаваться и, приняв это решение, пустился в противоположном от них направлении, держа путь, как я полагал, на Шириигапатнам, т. е. несколько правее прежней своей дороги. Я несся через овраги и кустарники, оборачиваясь время от времени, чтобы увидеть, скоро ли от меня отстанут. Однако мои преследователи нагоняли меня, и чем быстрее я летел, тем сильнее ощущал, что конь мой выбивается из сил. Четверо мараттов, вооруженных очень длинными копьями, гнались за мной и в конце концов так приблизились ко мне, что я решил, что пропал. Справа, но довольно далеко от меня был лес, а слева, поблизости, я увидел овраг. Я решил, что единственное спасение — броситься вместе с конем в овраг, если только я успею до него добраться. Я рискнул сделать это. К счастью, и конь и я сравнительно легко отделались: конь сломал несколько зубов, а я получил контузию головы, из-за чего у меня пошла кровь из ушей и из носа. Увидев меня лежащим на земле, враги, по-видимому, решили, что я и лошадь убиты, и не соизволили спуститься в овраг, чтобы убедиться в этом. Кроме того, увидев, что армия рассеялась и огонь прекратился, они, видимо, предпочли верную добычу и оставили меня.
Первое, что я предпринял после своего прыжка, это — вылез из-под коня и побежал, но шагов через двадцать, сообразив, что у меня нет никакого оружия, я остановился и стал очень внимательно прислушиваться. Я не увидел и не услышал ничего, кроме стука копыт моего коня, который поднялся и подошел ко мне. Я вернулся и поднял с земли свою саблю, выпавшую при прыжке. Вместе с конем мы стали выбираться из оврага, глубина которого, если верить моим глазам после такой встряски, была 20—25 пье. Возможно, правда, что глаза обманывали меня. Во всяком случае, овраг явно был глубоким, и маратты не захотели туда прыгать.
