Отдохнув немного, Сёма велел мне вынуть его вещмешок из пристенного шкафа и показал всё его содержимое. Там были фотографии наших родителей, всей нашей семьи, Шуры, Зюни, Полечки, много любительских снимков его фронтовых друзей, вырезки из газет о боевых действиях его дивизии, медаль «За боевые заслуги» и орден Боевого Красного Знамени. Были там многочисленные ответы на его запросы по розыску всех наших родственников. Хранил он также все мои письма. Сёма просил забрать всё это с собой и сохранить до его возвращения.
Я побоялся, что это может отрицательно сказаться на его моральном состоянии и отказался забрать его личные вещи.
В тот день я изложил ему свой план поездки в Немиров для розыска Шуры, Полечки и Андрея и организации их приезда в Харьков. Он одобрил мои намерения, обещал подготовить и подписать у военкома письма об оказании мне помощи в билетах, и дал мне около двух тысяч рублей на расходы, связанные с поездкой.
На следующий день я поехал на вокзал для выяснения возможности приобретения билета на Винницу. Единственное, что удалось узнать, это то, что два раза в неделю туда отправляются так называемые «пятьсот весёлые» поезда, состоящие из товарных вагонов без нар, в которых домой возвращаются эвакуированные в 1941-ом году из прифронтовых городов семьи евреев и партийной элиты. «Пятьсот весёлыми» их прозвали потому, что их номера начинались цифрой 500, а пассажиры испытывали радость возвращения домой после долгих скитаний в эвакуации.
Билетов на ближайшие несколько дней уже не было и я решил ехать испытанным способом в тамбуре или на крыше вагона.
Вечером того же дня я попрощался с Сёмой и утром отправился на вокзал.
В Немирове, как мне показалось, мало что изменилось с того памятного дня 9-го июля 1941-го года, когда я с колонной допризывников покидал это местечко за две недели до прихода туда немцев. Я прошёл с вокзала по знакомым улицам в направлении Шуриного дома и почти не замечал следов войны и трёхлетней оккупации. Дома, разрушенные бомбёжкой или обстрелом города, были либо снесены и на их месте появились аккуратные скверики или цветочные клумбы, либо были отремонтированы и восстановлены в прежнем виде. Городок внешне мало пострадал от войны и выглядел таким же уютным, зелёным и красивым, как и прежде. Но так оказалось только с первого взгляда.
Мой внешний вид, офицерское обмундирование, не соответствующее по размеру, росту и фигуре, изуродованное шрамами лицо с повязкой на левом глазу и негнущаяся в колене нога привлекали внимание прохожих. Ещё не доходя до дома Шурыных родственников меня остановила молодая девушка и спросила не нуждаюсь ли я в какой-нибудь помощи. Я ответил, что разыскиваю свою сестру Полечку, которую оставил здесь в 1941-м году.
-Вас не Нюничкой зовут? - Спросила девушка. Когда я согласно кивнул головой, она взяла меня под руку и велела следовать за ней.
По дороге она представилась: Ирина, и сказала, что хорошо знает Полечку, и что она больше не живет у Шуры, которая выгнала её ещё до прихода немцев. Все эти годы Полечку прятали тётя Анюта и Тётя Люба, и с Шурой она больше ничего общего не имеет.
Мы шли по хорошо знакомой мне улице и, когда уже подходили к домику тёти Анюты, Ирина вырвалась вперёд и вбежала во двор с криком:
-Нюничка приехал! Нюничка приехал!
На её крик выбежала Полечка, которая смеясь и рыдая повисла мне на шее, осыпав поцелуями и измочив всё моё лицо слезами.
Оказавшаяся рядом тётя Анюта расцеловала меня и велела идти в хату. Женщины быстро накрыли на стол, налили каждому по полному гранёному стакану сахарного самогона и подняли тост за встречу. Из разнообразных закусок запомнилась яичница с салом, поданная в огромной сковороде, которой с трудом нашлось место на столе, заполненном свежими овощами, различными солениями и квашениями.
За обедом я узнал полную ужасов историю спасения Полечки от, казалось неминуемой, гибели. Говорила больше других Ирина, которая не только хорошо знала подробности этой почти неправдоподобной истории, но и сама принимала в ней деятельное участие.
Из Ириного рассказа я понял, что, когда 22-го июля 1941-го года в Немиров вошли немцы и Шура потребовала от Полечки немедленно уйти из города, тётя Анюта устроила ей убежище в своём погребе и велела не покидать его без её разрешения. Соблюдались строгие меры предосторожности и ничто не вызывало подозрения соседей и посторонних лиц. Когда же появились первые объявления немецкой администрации о регистрации оставшихся в местечке евреев и ответственности граждан за их укрывательство, Шура запретила тёте Анюте прятать у себя Полечку и настаивала на отправке её обратно в Красилов, откуда её привезли в первые дни войны.