Главное, конечно, что меня волновало, это было Сёмино здоровье и, хоть он об этом почти ничего не писал, ограничиваясь двумя-тремя словами успокоительного характера, я всё же мог о нём как-то судить по стилю письма, его содержанию, почерку и другим, только мне понятным приметам. Я убедился, что судил я об этом верно из писем Доры Абрамовны, которая изредка отвечала на мои запросы о здоровье Сёмы. Когда я замечал ухудшение его состояния, я писал Доре Абрамовне и она, обычно, подтверждала мои сомнения, но успокаивала, что ему уже стало лучше и в моём приезде нет необходимости.
Из моих писем Сёма знал о наших отношениях с Инной. Он как будто даже одобрял их, считая, что такая дружба очень полезна и делает жизнь содержательней и интересней, но, когда я обратился к нему за советом относительно женитьбы, он недвусмысленно дал понять, что этого делать не следует, особенно сейчас. Об этом, писал Сёма, может идти речь только после окончания института и начала трудовой деятельности. Кроме того он советовал в этом вопросе брать пример не с него, а с Зюни, которому он по доброму завидовал. Впервые за все годы Сёма признал, что его брак с Шурой был самой серьёзной ошибкой, допущенной им за всю свою жизнь и в этом он окончательно убедился только сейчас. Шура, по его мнению, не выдержала серьёзных экзаменов, которыми стали война и его ранение. Он считал, что в этом не последнюю роль сыграли различие в национальности и её неприязнь ко всему, что связано с нашим еврейским происхождением.
Обо всём этом Сёма писал, не ведая об отношении Шуры к Полечке в годы войны, её измене и поведении в период оккупации Немирова немцами. Он писал также, что опыт войны подсказывает, что семья должна строиться на принципах не только духовной, но и национальной общности.
Его советы были не категоричными. Он признавал возможные исключения и полностью доверял мне самому решать этот важный жизненный вопрос, но просил не торопиться с решением по крайней мере до встречи с ним, которую он ждал в мои зимние каникулы.
Вероятно, Сёма хотел мне что-то важное сказать о его отношениях с Шурой. Об этом можно было судить по отдельным фразам в последних его письмах. В них чувствовалось недовольство поведением Шуры при встрече с ним в госпитале и особенно после её отъезда. Она редко писала ему и не изъявляла желания ускорить их очередную встречу. Не трудно представить, как больно и обидно было ему всё это сознавать.
В начале ноября я получил поздравительную открытку по случаю наступающего праздника, а через несколько дней было ещё одно короткое письмо, где Сёма сообщал, что в канун праздника Дня Артиллерии, который отмечался тогда в третье воскресенье ноября, ему вручили второй орден Боевого Красного Знамени. К этому празднику ему также выдали новую офицерскую форму. Это было последнее его письмо.
Я сердечно поздравил Сёму с наградой и днём рождения, который мы всегда отмечали 25-го ноября. В письме я выразил бесспокойство состоянием его здоровья и редкими письмами. Написал также тревожное письмо Доре Абрамовне с просьбой срочно ответить: что происходит с Сёмой и нет ли необходимости в моём срочном приезде. На это письмо ответа не было.
Когда я уже собрался выехать в Харьков в конце ноября, то получил короткое письмо от военкома госпиталя о внезапной смерти Сёмы 18-го ноября 1944-го года. Сообщалось также, что он похоронен на Пушкинском кладбище с воинскими почестями и что о смерти своевременно сообщили его жене по месту жительства.
На следующий день я получил письмо от Доры Абрамовны, в котором она выражала соболезнование по поводу безвременной кончины Сёмы, которого она очень любила, как прекрасного человека и лучшего друга. Она извинялась, что не ответила на моё письмо своевременно и объяснила это тем, что выезжала к своей больной матери и почти месяц отсутствовала. Не была она и на похоронах. В моём приезде сейчас она не видела необходимости и советовала приехать весной или летом для обустройства могилы и установки памятника. Временный памятник, поставленный госпиталем, бесследно исчез и могила Сёмы стала безымянной. Исчезли, к сожалению, и личные вещи брата, что были в его тумбочке в вещмешке. Дора Абрамовна обещала позаботиться о могиле и сделать всё возможное, чтобы разыскать его вещи. Из её письма я узнал, что Шура в похоронах не участвовала и на сообщение госпиталя не прореагировала.
Страшная весть о смерти Сёмы лишила меня сна и покоя. Я совсем забросил учёбу и целыми днями бесцельно бродил по городу, а ночью неподвижно лежал на койке и смотрел в одну точку. Не было желания ни есть, ни пить, ни жить.Трудно сказать, что было бы со мной, если бы не Инна и мои друзья, которые были ко мне очень внимательны и участливы.
В начале декабря я всё же поехал в Харьков на могилу Сёмы. С помощью Доры Абрамовны с трудом добился изготовления памятника, на котором прикрепили Красную звезду и золотыми буквами написали:
Гвардии старший лейтенант Гимельфарб Семён Мойсеевич
25 ноября 1914-г. - 18 ноября 1944-г.