В один из воскресных летних дней, по приглашению Туллеров, вооружившись бутылкой сухого вина и тортом «Сказка», я вышел на трамвайной оатановке у вокзальной площади и без труда нашёл нужную мне квартиру на первом этаже полуразрушенного дома. Там, кроме стариков-хозяев, был их сын Нюня, которого я легко узнал, и его жена Фира, которая была на голову выше мужа. Её я видел впервые. Мы познакомились с ней, а с Нюней расцеловались, как с родственником, с которым много лет не виделись. Последний раз мы встречались в памятном 1939-ом году, когда они приезжали с Зюней в Красилов в отпуск. В том году началась Вторая мировая война, был заключен злополучный пакт о ненападении с фашистской Германией и наши войска вошли в Польшу, которую поделили пополам с Гитлером.
Нюня мало изменился за это время, хоть и воевал всю войну и получил несколько тяжёлых ранений. Он носил такой же берет, как и до войны, и остался таким же швицером, как и тогда. Закончив институт связи, работал на Одесской телеграфной станции, где пользовался большим уважением и был помещён на Доску Почёта.
Я долго допрашивал его о Зюне, но ему было известно о нём ровно столько, сколько и мне. Он распрощался с ним в первый день войны и больше о нём ничего не слышал. Единственное, что удалось узнать, что в педагогическом институте, где Зюня учился, создан комитет по подготовке к десятилетию окончания института студентами выпуска довоенного 1940-го года. Мы договорились разыскать членов этого комитета для поиска какой-то информации о Зюне.
Хозяйка дома Эстер была на несколько лет старше Янкеля, страдала болезнью ног и еле передвигалась по квартире, но ещё хозяйничала на кухне. Она приготовила типично еврейский обед с бульоном и курицей с фасолью, угощала нас чаем с лимоном и домашним вишнёвым вареньем. За обедом Туллеры долго рассказывали о жизни в эвакуации, о тревоге за своего единственного сына, о голоде и болезнях, что перенесли за эти годы.
Янкель рассказал о ком знал из жителей Красилова, уцелевших в годы войны. Их оказалось не больше десятка. О Фишбергах и Зильбершмитах я и сам узнал после недавней поездки на Родину, а вот о Гольцфарбах мне ничего раньше не было известно. Из всей большой их семьи в живых осталось только два сына, которые пришли с войны инвалидами. Старший жил в Баку, где учился на юридическом факультете, а младший, Ростик, что был со мной в одной школе и лучше всех играл в шахматы, учился теперь здесь, в Одессе, в институте иностранных языков и жил в общежитии, недалеко от нашего института. Он был тяжело ранен в ноги и ходил на костылях. Я рад был узнать о Ростике и решил немедленно его разыскать.
А ещё больше обрадовала меня весть о моём двоюродном брате Изе Моверман и его сестре Мане. Дед Янкель показал мне письмо от Изи из Берлина, в котором он сообщал, что его демобилизуют в июле и он хотел бы поступить в Одесский университет. Изя писал, что Маня в начале войны эвакуировалась в Ашхабад, закончила там университет и работает учителем истории в одной из школ города. Он только недавно разыскал её с помощью Центрального справочного бюро, что тогда находилось в Бугуруслане, Чкаловской области. Они мечтали поскорее встретиться и были бы очень благодарны, если бы Туллеры разрешили им, хоть на короткое время, остановиться у них. Янкель дал согласие и ждал их в начале июля.
До позднего вечера продолжалась встреча с этими добрыми и отзывчивыми людьми - моими земляками из Красилова.
Ростика Гольцфарба в общежитии Иняза знали все. Меня провели в Красный уголок, где он склонился над шахматной доской. Ростик не сразу меня узнал, но когда, наконец, вспомнил, был очень рад встрече. Мы долго сидели в комнате общежития и вспоминали Красилов, общих друзей, школу. Мы учились вместе ещё в еврейской школе, но он был на год старше меня и успел закончить не четыре класса, как я, а шесть. Первые четыре года он тоже учился у Мура и знал о нём намного больше, чем я. Поведал он мне подробности его жизни и трагической гибели в оккупированном немцами Красилове. В сентябре 1941-го года он организовал класс для еврейских детей дошкольного возраста и учил их читать и писать на идиш. Всё это делалось нелегально и долго немцы и полицаи ничего не знали о подпольной школе. Детишки учились у Мура с удовольствием и свято хранили тайну о своих занятиях. Больше месяца действовала школа Мура, пока полицаи не узнали о её существовании. Они застигли его на месте «преступления», повели на допрос, откуда он уже не возвратился.
Много другого рассказал мне Ростик о наших общих знакомых, друзьях и о теперешней жизни в Красилове, где он побывал недавно во время летних каникул. Там вновь открыли Дом культуры, разрушенный во время войны, где по вечерам собирается местная молодёжь и лётчики с военного аэродрома. Многие красиловские девушки встречаются с военными и затем выходят замуж за них. Эта информация серьёзно встревожила меня, так как в Красилове тогда жила Полечка, которой уже исполнилось восемнадцать. Как потом оказалось, тревога эта была не напрасной.