Особенно удивило меня тогда выступление доцента Флауменбаума, читавшего у нас курс «Основы консервирования». Это был очень способный, ещё сравнительно молодой учёный, который пользовался большим уважением и авторитетом у студентов. Он был автором учебных пособий и многих публикаций по консервированию, разработал ряд важных изобретений и, один из немногих в институте, читал английские и немецкие научные журналы в подлиннике.
В своём выступлении, желая показать заслуги русских учёных в разработке науки консервирования пищевых продуктов, Флауменбаум заявил, что теорию консервирования первым разработал некий Каразин, а не Аппер, как принято было до сих пор считать, и чему он сам нас учил на лекциях.
После этого выступления я надолго потерял уважение к Флауменбауму, как к человеку и учёному. Тогда ещё мне было непонятно, как может уважающий себя человек говорить на лекциях одно, а на партийном собрании - другое. Только позднее, когда я на собственном опыте убедился, как партийные и другие советские органы могут заставить практически любого человека говорить то, что им угодно, я понял, что стоило Флауменбауму такое выступление на партсобрании. Но в те годы оно поразило меня и осталось надолго в моей памяти.
Компания борьбы с космополитизмом продолжалась несколько лет и приняла открыто антиеврейскую, антисемитскую направленность. Многие видные учёные-евреи лишились тогда высоких должностей в академических институтах и ВУЗах, а на их место были назначены представители коренных национальностей.
Мы могли в этом убедиться на конкретных примерах из жизни нашего института. Тот же Флауменбаум, и даже Фан-Юнг, незаурядные научные способности которых были общеизвестны, на протяжении нескольких лет не допускались к защите докторских диссертаций, а когда, наконец, они были допущены, их с позором “завалили” при голосовании.
Постепенно это распространилось и на другие сферы деятельности. Не только в научных учреждениях, но и во всех отраслях народного хозяйства стали «устранять недостатки в работе с кадрами». Из-за пятой графы личного листка по учёту кадров евреям стало еще труднее, чем раньше, устраиваться на работу, их ещё реже стали повышать в должности, а многие освобождались от своих постов за различные «недостатки и упущения» в работе или «злоупотребления» служебным положением. Был ограничен приём евреев в ВУЗы, а в некоторые престижные институты и университеты они практически вообще не принимались.
В центральных и местных газетах часто печатались антиеврейские фельетоны, что способствовало росту открытого проявления антисемитизма.
Всё это делалось с молчаливого согласия партийных органов и организаций. На партсобраниях открытых антисемитских выступлений не было, но известные всем факты унижения и оскорбления евреев не осуждались. Такова была «линия партии». С ней приходилось считаться не только членам партии, но и всем трудящимся. Её нужно было знать и неукоснительно соблюдать. Горе было тем, кто это правило не понимал и не выполнял.
Нюня Туллер выполнил своё обещание по розыску сведений, касающихся Зюни, и делал для этого всё, что было в его силах. Мы вместе с ним побывали в педагогическом институте, встречались с членами Оргкомитета по проведению встречи бывших студентов выпуска довоенного 1940-го года, говорили со многими студентами и преподавателями, которые знали и помнили Зюню и Рахиль. Все они очень тепло о них отзывались и восторгались их дружбой и любовью.
Одним из членов Оргкомитета оказался преподаватель нашего института, доцент кафедры марксизма-ленинизма Пинкус. Он читал у нас курс политэкономии и часто, на общественных началах, выступал с лекциями о международном положении.
Нюня помнил Пинкуса по рассказам Зюни и нередко встречался с ним и после демобилизации из армии. Он почему-то недолюбливал его. По его рассказам и Зюня испытывал к нему неприязнь за его зазнайство и бахвальство. Я сам замечал за ним такое, когда он читал нам свой курс, выступал на партсобраниях или выходил на трибуну с лекцией по текущему моменту. Он вёл себя высокомерно и самоуверенно, но не всегда мог понятно и убедительно передать свои знания слушателям.
Наша беседа с Пинкусом была непродолжительной и не дала почти никаких конкретных результатов. Единственное, что удалось сделать, это получить копию фотографии их группы, на которой запечатлены Зюня и Рахиль. По его совету мы также нашли в материалах Оргкомитета фотоснимок Зюни, с которого сделали несколько копий. Они оказались единственными фотографиями в память о нём, которые мы с Полечкой храним до сих пор.
Несмотря на то, что наш поиск оказался фактически безрезультатным, мы остались довольными встречей с людьми, знавшими Зюню и сохранившими о нём добрую память.