Лида Смыкова и её подруга Таня Власенко, сопровождавшие нас со станции Прохладная, несмотря на смертельную усталость, вызванную круглосуточной нелегкой работой по уходу за ранеными в течении двух последних суток, подключились помочь малочисленному персоналу госпиталя, не гнушаясь никакой грязной и трудной работы. Только на третьи сутки, когда к работе приступили вновь принятые сёстры и няни, они стали собираться домой, где их ждали работа и семьи. Все эти дни они ухаживали за Николаем Павловичем, Васей и мной, с желанием и готовностью выполняли все наши просьбы.
Когда пришла пора прощаться с этими милыми и добрыми женщинами, мы не могли сдержать слёз. То были слёзы благодарности за их доброту, чуткость и внимание, за их бескорыстную помощь и заботу о нас. Искрились слёзы и в их глазах. Они обещали писать нам и приглашали в Прохладную после выздоровления, заверив нас, что будем обеспечены всем необходимым.
Лида и Таня не раз рассказывали нам о Кабардино-Балкарии - благодатном крае на Северном Кавказе, о его мягком тёплом климате, обилии фруктов и овощей, богатых урожаях пшеницы, кукурузы и картофеля, о добрых и отзывчивых людях в их уютном и чистом городе.
Не вызывало сомнения, что приглашали нас искренно, от чистого сердца. Они оставили нам свои адреса и просили писать. Мы очень привязались к ним и трудно было себе представить, что завтра их уже не будет с нами.
На первом же врачебном обходе мне назначили необходимые процедуры, анализы, рентгеновские снимки, диету, консультации специалистов - окулиста и стоматолога. Как я понял, стратегический план врачей по моему возвращению к жизни сводился к восстановлению в максимально короткий срок физических сил и направлению на стационарное лечение в специализированные госпитали, которых в Баку было огромное множество.
На следующий после обхода день, утром, до завтрака в палату зашла миловидная девушка, которая представилась лаборанткой и тут же приступила к сбору крови на анализы. Свою работу она выполняла не спеша, но очень чётко и аккуратно. К моей кровати она подошла в последнюю очередь. Ещё не приступив к работе, она спросила правда ли, что я отказываюсь от еды, как записано в истории моей болезни. Я сослался на сильные боли в ноге, которые лишили меня аппетита, но сказал при этом, что вчера, впервые за долгое время, с желанием поел кусок баранины и выпил несколько стаканов мацони. Лаборантка взяла кровь на анализ и велела мне не приступать к завтраку до её возвращения.
Вскоре она пришла с тарелкой овощей и селёдочницей, в которой были аккуратно нарезанные кусочки селёдки с луком и уксусом. Всё это выглядело как-то по домашнему и вызывало аппетит. Она предложила мне съесть это перед завтраком и взялась меня покормить. Не знаю, что подействовало больше, то ли аппетитный вид приготовленного ею блюда, то ли удивительная красота и обаяние девушки, которой было от силы 18 лет, но я умял всю селёдку с гарниром, а когда принесли горячий шницель с картошкой, то и от них почти ничего не осталось.
Девушка-лаборантка стала приходить каждое утро, перед завтраком, и приносила какие-то закуски. Это были шпроты или сардины, бутерброд с икрой или кусочек копчёной рыбы. Всё это имело красивый внешний вид, заметно отличалось от госпитальной пищи и было удивительно вкусно.
Лаборантку звали Аней. Все в нашей палате звали её Аннушкой. Фамилия у неё была чисто еврейская - Гутник. Аннушка Гутник. Она была невысокого роста и очень красива. Чёрные, как смола, волосы были заплетены в толстую косу. Такого же цвета глаза и полукруглые брови, небольшой прямой носик и беленькое круглое личико с постоянной приятной улыбкой казались уже знакомыми из какой-то известной картины. Она была неразговорчивой и краснела не только от ласкового слова или шутки, а даже от мужского взгляда.
В нашей палате было двенадцать больных разного возраста. Большинство из них имели тяжелые ранения и были, как и я, прикованы к кровати. Но было и трое молодых ребят студенческого возраста. Двое из них были уже «ходячими» и передвигались на костылях. Аннушка с первого дня понравилась им и они оказывали ей постоянные знаки внимания.
Как мне тогда казалось, неравнодушными к молодой лаборантке были практически все, в том числе и пожилые и тяжелораненые мужчины. Она же оставалась равнодушной ко всем и приходила в палату только для ухода за мной, что она не только не скрывала, но даже всячески подчеркивала.