Несмотря на сильные боли, лишившие меня, казалось, всех человеческих чувств, отношение ко мне Аннушки не оставило меня равнодушным. Мне были приятны её внимание и забота, нежные и ласковые слова, милая улыбка. Я с нетерпением ждал её появления по утрам и мне казалось, что каждый её приход приносит новые жизненные силы, снимает боль и укрепляет надежду на выздоровление. Когда она садилась рядом с кроватью и кормила меня с ложечки, я с благодарностью смотрел в её добрые и ласковые глаза, и поедал всё, что она приносила. Мало того, я стал понемногу съедать и то, что приносили мне затем нянечки из госпитальной столовой, и почувствовал, что с каждым днём ко мне возвращаются силы, улучшается настроение, повышается интерес к окружающей жизни. Вновь стал слушать радио и читать газеты. Я читал их даже вслух для Николая Павловича и Васи, которые лежали по соседству со мной, и обсуждал с ними наиболее важные события на фронте и в тылу.
А самым важным и тревожным в те дни было положение в столице. Шли ожесточённые бои на подступах к Москве. Немцы подтягивали всё новые, как тогда казалось, неисчерпаемые резервы, а защитники Москвы стояли насмерть и оказывали всё большее сопротивление. Этому в большой мере способствовала военная техника, всё в большем количестве поступающая из Америки и из набирающих мощь военных заводов Урала и Сибири, усиленных кадрами и оборудованием, прибывающими из Москвы, Ленинграда и других промышленных центров западных районов страны.
7-го ноября, в день празднования 24-ой годовщины Октябрьской революции, в Москве состоялся военный парад, прибывающих с востока резервных частей Красной Армии. С трибуны мавзолея Ленина со взволнованной и обнадёживающей речью, призывающей солдат к мужеству и стойкости в борьбе с врагом, выступил Сталин. В этой речи, впервые за все месяцы войны, прозвучала твёрдая уверенность вождя в скорый перелом на советско-германском фронте и в неизбежную победу над фашизмом. Сталин предсказывал, что пройдёт небольшое время и фашистская Германия начнёт рушиться под тяжестью своих преступлений.
Как показал дальнейший ход событий эти предсказания Сталина сбылись. Уже в ноябре линия фронта застыла под Москвой, попытка немцев обойти столицу со стороны Тулы провалилась и всё отчётливее стал намечаться перелом на Центральном фронте.
Все это не замедлило сказаться на настроении людей, не только на фронте, но и в глубоком тылу. Местные газеты «Бакинский рабочий» и «Вышка» публиковали материалы о массовом трудовом героизме, проявляемом тружениками заводов, фабрик, нефтяных промыслов, колхозов и совхозов Азербайджана. Несмотря на нужду и лишения, люди работали по 10-12 часов в день, а порой, когда была особая необходимость, добровольно оставались работать во вторую смену.
В конце 1941-го года в Баку, как и в других регионах страны, сложилось тяжёлое положение с продовольствием. Основные продукты питания отпускались по карточкам. Дневная норма хлеба колебалась от 400 до 800 граммов на человека в зависимости от категории и тяжести выполняемой работы. Сахару и масла отпускалось по 400 граммов на месяц, а мясо можно было себе позволить только один раз в неделю. Фрукты, овощи и картошка по карточкам не отпускались, а на рынке на них, как и на другие продукты, цены были очень высокими.
О положении в городе с продуктами питания часто рассказывали нам нянечки. По их рассказам мы могли сделать вывод, что люди переживали голод и постоянно не доедали.
Понимая, чего стоила Аннушке та еда, которую она мне готовила по утрам, я запретил ей приносить мне продукты и предупредил, что есть ее закуски больше не буду. Обосновал я это тем, что аппетит у меня появился и я теперь с удовольствием ем госпитальную еду, которой мне хватает.
Нужно сказать, что несмотря на серьёзные проблемы с продовольствием, что отражались не только на снабжении мирного населения, но даже на солдатских пайках, госпитали обеспечивались продуктами питания по довоенным нормам, которые были вполне достаточными.
Если до прибытия в Баку, я испытывал отвращение к еде, что стало причиной моего прогрессирующего истощения, то здесь всё резко изменилось. До сих пор я не могу определённо сказать почему произошли такие перемены. Врачи госпиталя объясняли это нервным стрессом, перенесенным во время эвакуации из Кисловодска в Баку. Наверное, в таком объяснении есть определённый резон, ибо с первых же дней пребывания в Баку я стал понемногу принимать пищу, но мне лично казалось, что к этому имела отношение и Аннушка. Само её появление, отношение ко мне, а может быть и те вкусные блюда, которыми она меня кормила с ложечки, вызывали желание есть и придали моей борьбе за жизнь новые силы. Скажу более: я был просто не в силах отказывать Аннушке в приёме приготовленной ею еды.
Трудно сейчас выразить своё отношение и чувства к Аннушке. Я никогда не высказывал их ни ей, ни, тем более, никому другому. Даже самому себе я боялся признаться в своих чувствах. Для меня она была тем ангелом чистой красоты, о котором я как-то писал сочинение по русской литературе.